После обеда переговорили с бабушкой, договорились, что уедем мы скоро, на 10й день после похорон. Раньше никак. Надо возок починить, и кибитку, лошадей прикупить. И собраться. Назавтра пошли по Ладоге с Мишей под ручку, теперь уже я бабий убор не прятала. Зашли, как и обещала к матушке Евлалии, помолились в церкви, она с Мишей переговорила, и, пока он поминальную записку писал, много хорошего от матушки Евлалии услышала. И что собой пригож, и воспитания уважительного, и чародей сильный, и Рюрикович. И еще матушка шепнула, что рассказали ей, что пытались Салтыковы Мишу оговорить, так Михаил Романов в них блюдом с лебедями запустил, и пригрозил отказаться царский венец принимать, если поклеп с его друга не снимут. Об этом блюде вся Москва судачит. А еще о том, что перед расставанием побратались два Михаила, и теперь мой Миша брат его кровный, названный. Хорошо, что мы от него свадьбу скрыли! Матушка Евлалия спросила, как я объяснять буду, что скрывала свадьбу с Михаилом. Воевода вредный, теперь, когда богатая невеста улизнула, может гадости начать делать. Посоветовала Мише местническое право вспомнить. Не стесняться. Я и открыла, что мы давно придумали: что венчались без согласия родителей Михаила, и, что бы вести до них раньше времени не дошли, вперед Михаила, скрывали свадьбу. А теперь узнала, что Миша все родителям рассказал, и они одобрили, скрывать стало нечего. Попрощались хорошо, Миша вклад большой оставил, благословление на дорогу получили и в сапожную лавку пошли. Сапоги заказывать.
Ему по ноге только одна пара пришлась, и то немного широка была, но с носком в самый раз. Взяли на каждый день. Миша еще две пары заказал, с запасом. Рассказал, как в летних сапожках зимой мучился. Сапожник поохал, что нога у князя, поменьше, чем у иной купчихи, не говоря уже о крестьянах. И тут, пока с Миши мерку снимали, воеводин сын вваливается. Поздоровался, и ехидно спрашивает, отчего скрывали, что поженились? Хотела ответить, но Миша меня опередил. Спокойно так говорит:
- Оттого, что обвенчались быстро, не спросив согласия моих родителей. Побоялись, что времена тяжелые, побоялись просто так расстаться. А ждать ответа от семьи времени не было. Царя избранного сопровождал. И не хотел, что бы родители от посторонних людей о свадьбе узнали. Хотел сам все объяснить. Вот, с отцом увиделся, получил его одобрение, теперь все в порядке.
Тут недоросль еще раз влез. Спросил Мишу, правда ли, что они с Михаилом Романовым побратимы. Миша так спокойно и отвечает:
- Да, друзья и побратимы.
И добавил, что хочет он совет дворянину Головину дать. Как он понял, родители планируют его в приказ на Москве служить определить, так он предупреждает, что ему надобно манеры свои исправить. Это здесь, в Ладоге, далеко от Москвы, когда никто из именитых людей не слышит, он, Муромский, простил его отцу и ему тоже прощает неуважительное обращение. На Москве, стоило только пожаловаться в местнический приказ, и его, и его отца тотчас наказали бы, или штрафом денежным, или, если денег таких нет, в тюрьму бы на пару месяцев отправили.
Удивился недоросль. Спрашивает:
- Ладно, я твой ровесник, но отец же тебя старше, какое тут неуважение?
- Явное. Старше, но не знатнее. Я давеча не стал его поправлять, что бы не позорить перед народом, он как-никак лицо на государевой службе, уважением должен пользоваться. Вы дворянство свое в середине прошлого века получили, и ста лет ему нет, а мои предки род ведут от Владимира Святого, крестителя. Так что роду нашему 700 лет с хвостиком. И ты, и отец твой должны разрешение просить, что бы ко мне обратиться. И только после получения оного разговор заводить. На Москве много таких, что за такое неуважение горло перегрызут, а те, кто помоложе, на бой вызвать могут.
Недоросль глаза вытаращил, и так и остался стоять, рот открывши.
Эпизоды 365-379, (24 октября - 7 ноября).
Пишу последние строчки в родном доме. Выезжаем сегодня. Вот, жаловалась, что жизнь однообразно течет, а тут сразу столько событий, что и записать некогда. Встала сегодня пораньше, Миша еще спит, пишу при свече. Все дни в дорогу собирались. Старый возок отремонтировали. Он крепкий, надежный, новгородские мастера делали. Обновили его слегка. Долго спорили – на колеса ставить, или на полозья. Снега еще мало, земля подмерзла, так что и колеса пройдут. Решили поставить на колеса, а полозья на крышу положить, и, если санный путь окончательно встанет, переставить. Мастер три дня дружину гонял, показывал, заставлял повторять. Кибитку решили не брать, взять подводу для вещей, что бы потом ее можно даже бросить, или продать по дешевке и купить розвальни, сани. Загрузили часть моего приданого, что в Ладоге спрятано было. Остальную часть староста Рыбежки обещал в Устюжен перевезти, а оттуда его уже в Москву переправят. Ну и одежду теплую для Миши и воинов тоже погрузили.