Рано утром, как только чуть рассвело, ушла Гашка в деревню. Я хлеб черный, ржаной, испекла, три каравая вышло, за пироги взялась. Обед почти готов, Щи суточные, вчерашние, на солонине, Они простояли ночь в сенях, разогрею, еще вкуснее будут. А на второе пироги с зайчатиной. Каша да пареная репа с рыбой надоела уже. Поставила тесто, взялась снова за коклюшки. Но не работается сегодня. Все тревога какая-то в груди. Я бабушку спросила, чует она что-то, или нет, а то мне тревожно. Она и ответила, что тоже за Гашку тревожится. А я вовсе не о Гашке. Меня вчерашнее чародейство так взволновало. Что там произошло? Чем закончилось. Ну, может Гашка вернется, да расскажет. От волнения перепутала нитки, испортила узор, пришлось распускать. А это труднее, чем плести. Нитки-то уже в узлы завязаны. Провозилась до обеда. Гашку ждать не стали, поднялся ветер, да снег пошел, да так густо, прямо зима. Права Гашка оказалась. Значит, не стоит ее сегодня ждать. У отца заночует. А мне все как-то тревожно. Вот, записала все в дневник, сижу, мысли какие-то в голову лезут. Да еще бабушка опять помирать на словах вздумала. Боится, что мне дар не успеет передать. Ну почему дар только замужняя принять может? Что в этом девичестве за тайна такая? Бабушка все никак лучину зажечь не решается, как будто чего опасается. На улице пурга, темнеет быстро. Писать уже невозможно стало. Отложу дневник. Просто посижу, по сумерничаю, вьюгу послушаю, может, что она мне навеет!
Вот, снова взялась за свой дневник, только спустя 3 дня. Надо отметить, что сегодня уже 160-й день пошел нашего сидения. Только последние деньки сидеть некогда было. Я все страдала, что сидим, ждем, а ничего не происходит. Накаркала. Такие события у нас, такие хлопоты, но не буду вперед забегать, обскажу все по порядку. Закончила я писать в последний раз, как уже упоминала, 3 дня назад. Как раз вечером того дня, как Гашка в деревню ушла, и метель разыгралась. Сижу я у потемневшего окошка, делать нечего, темно. Бабушка почему-то лучину разжечь не хочет, ну да еще не совсем стемнело, читать-писать нельзя, но в избе пока еще не совсем темно. Вьюга злится, ветер завывает, И вдруг послышался мне как бы человеческий голос за окном! Спрашиваю бабушку, слышала ли? Вроде «помогите»! кто-то кричал. Бабушка не верит, но прислушиваться стала. И вот опять, но уже слабее. Тут и бабушка услышала. Велела шубу одеть, платок, да топор взять. Вдруг это вороги! Засветила огарок свечной в фонаре переносном, на улице совсем стемнело, вышли. Метель, снег так и вьется, ветер, бабушка повыше фонарь подняла, свету от него мало, но видим, в сугробе кто-то ворочается. И опять «помогите»! крикнул. Присмотрелись, два человека, один лежит на каких-то лохмотьях то ли ткани, то ли шкуры звериной, второй одной рукой за эти лохмотья держится, второй на снег упирается, встать пытается. И платье на обоих, похоже, русское. Бабушка подошла к лежащему, посмотрела, говорит, жар у него, сильный. А так парень молодой совсем, даже усиков каких следует, нет. Занесли мы его вдвоем с бабушкой в дом. Тяжелым оказался. Но сдюжили. Я за его другом вернулась, вроде он поживее парня больного был. И правильно, встать пытается. Помогла, завела в дом, посадила на лавку, напротив печного устья, где теплее. Бабушка тоже вышла, шубы прихватила, в сенях сложила. Лохмотья тоже шубой боярской оказались, дорогой, чисто на соболях, только рваной. Бабушка окно занавесила, и свечу зажгла. Зеркало попросила, осмотреть болезного. Я у печи кручусь, раздула угли, поленьев подбросила, чугунки в печь засунула с водой. Бабушка так учила, если какая болезнь, или рана, то воды много потребуется, да и отвары готовить надо тоже кипяток нужен. Бабушка меня позвала, светить велела. Лицо хмурое. Кафтан на отроке расстегнула, бок у него кровью залит. Ранен. Но все равно, бабушка и грудь послушала, и в горло заглянула и помрачнела вся. Потом платок шелковый взяла, пальцем в горле у парня пошуровала, улыбнулась. Лоб оттерла, и, как выдохнула.
- Слава Богу, простая горловая жаба, не заразная. Видно, снега после драки глотнул. Сам разгорячился, вот и простудил горло.
Приказала мне нитки и иглы приготовить. И бабушка второго спрашивает, что он вроде постарше, чего не предупредил, что бы снег не ел? Тот отвечает, что его ранили, и он почти сразу сознание потерял. Тут бабушка меня отправила в сени, за бельем льняным, и за простыней, что бы на бинты порвать. Второй-то тоже ранен. Я только сейчас разглядела, что у него рукав весь в крови. Рука висит плетью, даже на скамью кровь капает! Бабушка успокаивает. Надо сначала с отроком больным закончить, жар сбить, да рану зашить. Я помогать стала. Бабушка хлопочет, а сама выспрашивает у старшего, как здесь оказались, кто такие. Так и выведала, что поехал младший княжич Муромский промыслы в Устюжине проверить, да рассказали ему, что дорога на Тихвин спокойная, и решил он с дружком к иконе Тихвинской съездить, да прознали о том шведы, и напали. Попытались в полон взять. Дружина отбивалась, коня под ним убили, а как он сознание потерял, друг его на своего коня взвалил и увез с места боя. Так что дальше было они не знают. Поняла, что бабушка хотела выяснить, кто чародейством ударил – наши, или шведы. Но тут она закончила рану зашивать и попросила помочь отрока переодеть. Я сунулась помочь, так она цыкнула,что неприличчно девицу на мужское естество смотреть. Как будто я его не видала! Помогала же маменьке братика купать! Но раненый поднялся, слова поперек не сказал, как смог, одной рукой помог. Я постель перестелила, у меня перин много на кровати было навалено. Одну Гашке отдали, две-бабушке на печку, остальные – мне на кровать. Но теперь ее я болезному уступила. Только лишнюю перину вытащила, что бы еще одну постель устроить. Бабушка на старшего, Михаила, посмотрела, головой покачала, хотела рукав разрезать, попросил не портить одежду, сам снимет. И ведь снял. Зубами скрипел, но снял. Сказал, что ферязь мать расшивала, жалко ему ее выкидывать. Бабушка согласилась, что попробовать замыть кровь можно, приказала мне ножницы принести, рукав рубахи шелковой срезать, все равно пропала, осмотрела рану, а в ней болт арбалетный. Почти весь внутри. Говорит, резать надо. Приказала мне инструмент готовить. Мне так жалко парня стало, а бабушка объясняет, что если просто тащить, то всю руку разворотить можно и она усыхать начнет. Сама руку держит, и плечо щупает. Лицо серьезное. И тут вдруг почтительно так говорит: