— Клим? Ты что тут делаешь?
— Ничего. Просто пришел узнать, как ты, — я стараюсь улыбнуться, несмотря на то, что с каждым движением тяжелый шар в моей голове перекатывается, причиняя пульсирующую боль.
Костя удивленно дотрагивается до головы, потом садится, опять сжимает голову, ерошит и без того растрепанные волосы. Я медленно поднимаюсь с пола, стараясь лишний раз не дергать головой, удается не очень хорошо, и в глазах начинают плавать разноцветные пятна. Неужели я сейчас чувствую то же, что и он?
— Что? — он резко оборачивается ко мне, встает с кровати, а потом подходит и внимательно смотрит мне в глаза. — Что ты сделал? — он хмурится.
— Ничего, — я пытаюсь улыбнуться. — Я только что пришел. Ты как?
Глупо пытаться обмануть телепата, правда?
— Я хорошо, только ты мне зубы не заговаривай. Что ты сделал?
— Я не знаю, — я сдаюсь, так как от того, что он повышает голос, боль в голове усиливается. Я еле сдерживаю стон. — Я не знаю, я сам не понял.
— Черт. Идиот, — шепчет Климов, быстро бросаясь в ванную, он возвращается со стаканом воды, потом сует мне свои таблетки.
Костя усаживает меня на постель, и я, уже не таясь, сжимаю голову руками и прикрываю глаза. Он садится на корточки рядом с кроватью, я даже с закрытыми глазами чувствую, как он разглядывает меня так пристально, будто пытается прожечь насквозь. Боль начинает притупляться, но вместе с ней приходит странная заторможенность и сонливость. Я открываю глаза.
— Все уже нормально, — говорю я, пытаясь его успокоить.
— Нет. Не нормально, — кажется, он зол. — Больше никогда так не делай. Ясно? Это, — он дотрагивается пальцем до своего лба. — Это только моё. Никогда не смей так больше делать.
— Извини, — я с трудом сдерживаю слезы. — Я просто хотел помочь. Я и сам не понял…
— Ладно, — Костя вздыхает, трет лоб, опуская голову. — Сейчас лекарство подействует, и ты, скорее всего, уснешь. Можешь лечь прямо здесь.
— Да нет, я к себе пойду…
— Ложись, — тон Кости не терпит препирательств, и я сдаюсь. Ложусь на кровать, утыкаясь носом в подушку. Голова кружится, будто вся комната, мебель, все здание вращаются вместе со мной. Я начинаю проваливаться в сон, и на самой грани сознания слышу тихое:
— Идиот.
***
Этот город похож на старое фото или на рисунок углем, все черно-белое, серое. Невысокие дома, черные стены, черные деревья, напоминающие сосны. Все словно в копоти после пожара. Над головой низкое серое небо, под ногами черные камни брусчатки и белые пятна снега. Или может быть это пепел? Улица делает крутой поворот, и впереди я замечаю неясную, черную будто тень, фигуру. Надо догнать ее. Я бегу, но расстояние между нами не сокращается, она то ускользает, исчезая за бесчисленными поворотами, то вновь появляется, то обретает форму, то тает словно туман. Но вот улица выводит меня на морской берег. Серое море, серое небо, серая галька. Начинает идти снег, крупные белые хлопья падают и тут же тают. Мне становится холодно, но я знаю, что как бы я не укрывался, этот холод меня не оставит. Он рождается где-то в глубине меня, в груди у самого сердца. Фигура человека впереди наконец останавливается у самой воды. Я подхожу ближе и понимаю, что это женщина. Она смотрит вдаль, потом оборачивается ко мне, но я не успеваю разглядеть ее лицо — она исчезает, и я остаюсь один в этом мертвом мире. Вдалеке, у самого горизонта, над серой водой поднимается что-то черное. Оно растет и растет, превращаясь в гигантскую волну, скрывающую полнеба. От нее не сбежать и не спрятаться, остается только смотреть, но она не спешит обрушиваться на берег. Она все надвигается и надвигается, меня парализует от ужаса, животного страха, чувства обреченности и неизбежной беды. И когда мне уже кажется, что еще немного и я просто не вынесу и брошусь ей навстречу, чтобы вода поглотила меня, избавив от страданий, картина меняется. Я уже в комнате, стою у окна, только чувство никуда не исчезает, оно тяжелым камнем остается в груди. Я дергаю шторы, хочу открыть окно, чтобы глотнуть свежего воздуха. На улице идет снег, он белой сетью опутывает черный город, улицы, деревья, дома. Так холодно. Я обнимаю себя руками, но никак не могу согреться. Задергиваю шторы, оборачиваюсь и с ужасом понимаю, что я снова стою в той самой больничной палате.