— Конечно, верю, — говорю я улыбаясь. И она улыбается мне в ответ.
На эти последние слова у меня уходят все силы, так что я встаю, чуть покачнувшись, и говорю:
— Я пойду, ладно?
— Хорошо, — Даша кивает, но вставать не спешит. А вот Влад поднимается, и спускается ко мне, когда я прохожу мимо. Я останавливаюсь не понимая, чего он хочет, а он вдруг протягивает мне руку.
— Мир? — говорит он.
— Мир, — я неуверенно отвечаю на рукопожатие, а потом он склоняется очень близко к моему уху и шепчет:
— Спасибо. Даже если ты так не думаешь.
А потом чуть хлопает меня по плечу и направляется к Даше.
— Что он там тебе сказал? — спрашивает Даша, чуть толкая локтем Влада, севшего рядом.
— Сказал, что если еще раз будет тебя так долго обнимать, я опять ему врежу, — говорит Влад.
— Нет, ты не это сказал, — Даша опять его пихает и улыбается.
— Он просто признался, что тоже хочет, чтобы его пообнимали, — говорю я, улыбаясь из последних сил и ускоряю шаг. Сзади еще слышится тихий смех, а внутри меня опять пустота. Только сейчас я вдруг понимаю, насколько мне одиноко. Даже они, как бы им не было плохо, но они есть друг у друга. А кто есть у меня?
Я чувствую себя раненым солдатом посреди поля боя. Всех забрали, спасли, а вот меня забыли, и мне остается только лежать и тихо умирать, смотря в безликое серое небо. Я выиграл битву, сделал то, что должен был, сказал то, что было нужно, снял с нее груз… Только вот, что мне теперь делать с собой? С тем, что я наконец понял? С тем, что забрал? Я бежал от этого столько месяцев, гнал от себя эти мысли, но они все равно настигли меня и теперь мне никуда не деться. Впрочем… И поделом мне.
***
Я не удивлен, когда вновь вижу знакомую мне картину. Снег за окном больничной палаты.
Но на этот раз я не собираюсь убегать. Я слишком устал.
— Привет, — говорю я, отворачиваясь от окна.
Все — как и всегда. Он лежит на кровати. И хоть я и знаю, что это сон, что такого никогда не было, мне не кажется все это странным.
Он молчит, смотрит на меня чуть улыбаясь, но мне жутко от его улыбки.
— Что ты от меня хочешь? — спрашиваю я.
— Подойди.
Я послушно делаю несколько шагов к нему, останавливаясь у самой кровати. Он протягивает ко мне руку… У него никогда не было таких рук, вдруг понимаю я. Они слишком старческие, с коричневыми пятнами, сухой обвисшей кожей и чуть пожелтевшими ногтями.
— Мне было так страшно, а ты просто бросил меня. Почему ты оставил меня?
— Я н-не бросал, — чуть заикаясь отвечаю я. — Не б-бросал… Этого вообще не было! Ты не так умер!
— А как? — спрашивает он, и я, оторвавши взгляд от его рук, снова смотрю ему в лицо и вдруг вижу, что оно покрыто глубокими царапинами и все в крови. Я опять в страхе отступаю, но он хватает меня за руку, у него такие холодные пальцы и тоже все в крови… Кровь стекает на простыню, и по белой ткани расползаются алые пятна похожие на цветы. Ее все больше, она уже тонкой струйкой течет по его руке. Вся простыня уже красная, вся кровать… Я смотрю под ноги и понимаю, что стою в луже крови. Она затапливает всю палату, я снова пытаюсь вырваться, но его пальцы держат меня как стальные тиски. Очень больно.
— Нет! Отпусти! — кричу я и просыпаюсь.
Рука ноет от боли. Во сне я как-то странно заломил ее, и кисть теперь болит, а ладонь и пальцы холодные. Я разминаю ее и с мерзкими колючками в нее начинает возвращаться кровь и чувствительность. Меня все еще трясет, так что я чуть не падаю, когда пытаюсь встать с кровати. Дохожу до ванной, включаю воду на полную, умываюсь, а потом долго держу руки под струей воды, чуть поворачиваю голову и разглядываю в зеркало рваный шрам на лбу, большая его часть скрыта волосами, мне видно только крохотный отрезок. Я снова опускаю голову и на секунду мне вдруг кажется, что все руки алые. Что это вовсе не теплая вода, а кровь льется по ним. В нос бьет такой отвратительный сладковато-металлический запах. Я моргаю и жуткое видение исчезает, но запах остается, и я быстро возвращаюсь в комнату, закуриваю и открываю окно. Запах сигаретного дыма вытесняет запах крови. Кажется, я начинаю понимать, почему Костя столько курит.
За окном рассветные сумерки. Все кажется серым, только небо постепенно начинает обретать цвет.
Снова день… Как же мне это надоело. Не хочу. Не хочу никого видеть. Не хочу ничего слышать. Вот бы время остановилось, застыло, и все навсегда осталось таким вот серым и безликим.