Я возвращаюсь на берег, пытаюсь достать сигареты, но пачка промокла. Идиот. От отчаяния я бью кулаком в песок, но это совершенно не больно, чтобы хоть как-то прийти в чувство, я кусаю себя за руку, сильно, мне кажется даже до крови, потому что чувствую на языке солоноватый привкус. Но истерика все равно накатывает волной. То ли вой, то ли хохот отдается болью в ребрах, грохочет в моей голове, только вот глаза остаются сухими. Дурак. Тебе никуда не деться от этого. Ты ведь еще вчера все понял, когда говорил с Дашей. Сегодняшний разговор только все подтвердил. Все спутанные, перемешанные клочки, обрывки моей памяти, сами собой становятся на свои места, являя мне довольно простую картину, и это то, что собравшись однажды, уже не может разрушиться вновь. Нельзя отвернуться, нельзя забыть, нельзя попробовать разорвать или спрятать. Нельзя ничего изменить. Я так старательно пытался забыть все это, вытеснить, выстраивал новую жизнь, но ее исподволь точили темные воды кошмаров и страхов, так что нет ничего удивительного в том, что этот фальшивый фасад обрушился, оставив меня посреди руин.
— Вот и все, — говорю я себе.
— Что ты вытворяешь? — шаги, тихий хруст камней под ногами. Я резко оборачиваюсь.
— Что ты тут…
— Ты опять сбежал, вот я и пошел за тобой, — отвечает Костя спокойно.
— Отстань от меня.
— Опять? Мне кажется, мы это уже проходили… Что случилось? — он садится рядом.
Да, все опять повторяется, будто я застрял в каком-то лабиринте и мне никак не найти выхода.
— Это из-за разговора с твоим дядей?
— Это не мой дядя. Это друг отца.
— Клим, что происходит?
Я молчу. Рассказать? Только разве это поможет? Все равно уже ничего не изменить.
— Я убил его, — слова вырываются сами собой, мне даже кажется, что это не я сказал.
— Что? — Костя оборачивается ко мне.
— Я все вспомнил. Аварию и… Это я его убил.
— Что ты несешь? — кажется, его пугают мои слова.
— Я не появлялся в универе почти месяц, и в тот день он узнал обо всем… И… Я опять не хотел идти домой, н-но он постоянно звонил и было х-холодно… Мне было уже плевать, пусть орет, и я сказал где я, и он приехал…
— Когда ты уже вырастешь, Клим?! Сколько можно трепать мне нервы?! Меня уже достало твое вранье! Почему ты постоянно врешь?!
— М-мы ссорились, — тихо продолжаю я. — Он опять говорил, что я вру, что я…
— Я кого спрашиваю? Почему ты молчишь? Я что, сам с собой разговариваю? Что мне делать, а?
— Если я тебе так надоел, можешь просто меня выбросить где-нибудь по дороге.
— О Боже! Хватит! Хватит молоть эту чушь! Как же я устал…
— Можно еще в детский дом сдать. Тоже как вариант.
— Заткнись. Замолчи уже.
— Ну вот, теперь тебе не нравится, что я говорю. Ты уж определись.
— Он сказал, что раз так, я могу забирать документы и валить в армию. Что, может, хоть там мне мозги вправят… А я… Я сказал…
Я вдруг понимаю, что задыхаюсь, что опять не могу выдавить ни слова.
— Вот и пойду! Это ты меня уже достал! Ненавижу тебя! Лучше бы ты умер, а не мама! Останови эту чертову машину!
— Я-я сказал ему… Сказал.. Что лучше бы он умер, а мама была бы жива… Я… Я хотел выйти из машины, хотел, чтобы он остановил, но он меня не слушал. Я снял ремень, и уже собирался просто открыть дверь на ходу, и… Он убрал одну руку с руля, чтобы не позволить мне это сделать, отвлекся и… Тогда еще и снег пошел и… Нас занесло…
— Клим! Клим! — я с трудом открываю глаза. Желтый свет, дым, перед глазами плывут круги и сильная боль огненным смерчем разворачивается в пояснице. Я не могу пошевелиться, и только слышу голос, и вот я уже вижу его лицо, все в крови и руки, тоже алые от крови… Снег крупными хлопьями мельтешит в свете фонарей, словно шум на пустом канале телевизора, а издалека доносится вой сирен…