Опять вернулась жара, в городе душно и много машин. Мы опять застряли в пробке, а потом еще Костя долго искал место, где можно было бы припарковаться.
— В прошлом году было меньше фонарей, но половина долго не хотела зажигаться, — говорит мне Костя, пока мы дожидаемся продавщицу.
— Все равно было красиво, — отвечает Димка. А мы с Женей только внимательно слушаем. Для нас с ней предстоящее событие будет впервые.
Пока Костя расплачивается у кассы, мы разглядываем витрины. Лену больше интересуют кисточки и краски, а меня привлекает другая, на ней стоит множество блокнотов, всевозможных размеров и расцветок. Я провожу по корешкам подушечками пальцев и наугад достаю один из них с зеленой обложкой, а Димка тут же показывает мне на другой, с рисунком золотого поля в виде витража. Красивый. Понятия не имею зачем он был бы мне нужен, я и свой еще не исписал, но есть в нем что-то такое, что мне захотелось открыть его, и написать о чем-то счастливом. Или, может, это поле просто напомнило мне сон про маму.
А потом мы идем в музей. Снова по узкой улочке с сувенирными лавками, где мы были в прошлый раз.
Димка ненадолго тормозит у одной из лавок со множеством корабликов, я тоже останавливаюсь рядом, но внимание моего друга уже привлекает следующая лавка.
— Смотри! — он хватает меня за руку. — Тут такая же золотая рыбка, как на монетке.
Я приглядываюсь к небольшой картине, на которой действительно нарисована очень похожая рыбка.
— Это не золотая рыбка, — скучающим голосом отзывается молодая девушка за прилавком. — Это карп кои. Символ удачи и упорства в достижении цели. Покупать что-то будете? — девушка иронично изгибает бровь, и мы с Димкой, переглядываясь, спешим отойти от прилавка и продолжаем спускаться к набережной.
Чтобы не потеряться, Димка берет за руку растерянную Женю и меня, Женя протягивает руку Лене, а вот Костя опять уходит вперед, и я чуть ускоряю шаг, и тоже беру его за руку. Он вздрагивает от неожиданности, даже шаг замедляет, а я улыбаюсь и, не глядя ему в лицо, обгоняю и устремляюсь вперед, чувствуя себя эдаким ледоколом, прокладывающим путь через толпу неспешно идущих туристов. А потом мы с ребятами сидим на скамейке, пока Костя покупает билеты. Он только тоскливо оглядывается на нас, устроившихся в теньке, и утирает пот со лба.
«…Странное чувство, было так тепло, но не из-за жары, и спокойно. И мне захотелось запечатлеть все это. В последние дни я слишком хорошо понял, какая, на самом деле, короткая у нас память. У меня. И потому все чаще посещают мысли о том, что отчаянно не хочется все это забывать. Хочется ценить каждый момент, каждую секунду.
Запомнить, как Димка замирает у очередной картины — огромного холста на полстены, там было море, высокие штормовые волны и корабль с потрепанными парусами. И как Женя и Лена тоже замерли рядом. А мне было немного неуютно, казалось, что волна выплеснется на нас из резной деревянной рамы. Мне больше понравились маленькие картины с залитыми солнцем бухточками, старым портом, где повсюду лодки с рыболовными снастями, пришвартованные корабли и люди таскают какие-то тюки. Такая уютная, неспешная суета…
Мне даже хотелось бы запомнить, как Костя скучающим взглядом окидывал зал. Наверное, он был здесь уже не один раз. И как мы отстали от нашей экскурсионной группы. Женщина-экскурсовод в основном называла какие-то даты, события из жизни художника. Мне такое не очень нравится. По словам таких вот проводников выходит, что жизнь человека можно просто обозначить двумя цифрами — родился и умер, а все остальное в промежутках. Сплошные цифры, год свадьбы, первой выставки, учебы… Что мне скажет факт того, что в таком-то году он нарисовал такую-то картину? Ничего. Это скучно и немного грустно. По этим цифрам ты никогда не поймешь, что это был за человек, о чем он думал, что чувствовал, когда рисовал это. Нет, она, конечно, рассказывала и о таком, но все равно это лишь пересказы других людей, догадки, домыслы, испорченный телефон, по сути. И только иногда — какие-то записи самого человека. Вот он жил, и оставил после себя неразрешимую загадку в виде своих картин, а мы можем лишь гадать. Может, у него что-то вышло случайно, может, он до конца сам не понимал зачем это рисовал, а может, он вложил вовсе не тот смысл, о котором теперь говорят.