Эта дорога, она будто соединила в себе еще три. Они все слились воедино как реки. Первая, та, которой мне так и не довелось пройти, по второй я прошел, но мало что помню, третья — тоже меня миновала. «Я ведь так и не был на кладбище у папы», — думаю я. И вот теперь еще одна дорога прощаний. Сколько их еще будет?
Мне было так страшно всякий раз и стыдно за это. Я жалел, что не был на похоронах мамы, и в то же время боялся там побывать. Я был на похоронах бабушки, но ничего не помню. Я не смог присутствовать на похоронах папы… Мне снились в кошмарах их желтые восковые лица, закоченевшие руки, и холод, пронизывающий до самых костей, что исходил от их тел. И сейчас мне тоже — безумно жутко, но я должен тут быть, не хочу корить себя еще за один трусливый побег. Нет. Я посмотрю этому кошмару в глаза. Сейчас я могу притвориться храбрым, ведь я не один.
Мы покидаем город, подъезжая к холмам. Среди невысоких кустарников и редких деревьев поблескивают отполированные камни и оградки, а в центре кладбища высится золотой купол часовни. У нее уже собрались люди. Их троих я замечаю сразу. У худой невысокой женщины такие же светлые волосы, сейчас стянутые черной повязкой. Но это единственное черное. Вряд ли кто-то, собираясь на отдых, берет с собой на всякий случай костюм для похорон. Мы тоже приехали как есть — в майках и джинсах. Священник, в длинной черной рясе с громадным крестом на груди, и две тётеньки, тоже в черном, смотрят на нас немного неодобрительно.
Влад достает из багажника цветы, Буров подходит к матери, говорит ей что-то, она кивает, а потом обнимает его. Рядом к ноге женщины жмется девчонка в голубом сарафане, мне кажется, она больше напугана слезами мамы, а не происходящим. А у мужчины, стоящего рядом, лицо слишком серьезное, мне отчего-то кажется, что он больше изображает скорбь. Так бывает, когда просто не знаешь, что тебе чувствовать. Точнее, по всем законам ты должен скорбеть, но этого просто нет. Он жмет Бурову руку и кивает.
А потом приезжает черный микроавтобус. Я смотрю себе под ноги, не желая видеть, как двое мужчин вносят в часовню гроб. Затем туда входим и мы, я послушно следую за всеми, кто-то указывает мне на столик, где я, видимо, должен взять свечку, а мой взгляд цепляется за бумажку с предложением оставить пожертвование. Удушающе сладко пахнет воском и ладаном. Я отворачиваюсь и отхожу в самый угол, к небольшому окошку, где уже стоят Даша, Влад, Алиса, обнимающая за плечи Женю. К нам подходит и Костя, от него пахнет табаком, и я встаю поближе.
Я не смотрю на лица и не хотел бы, чтобы кто-то смотрел на мое. Маленький огонек свечи вздрагивает, когда кто-то закрывает дверь, а мне кажется, что я оказался в ловушке. «Здесь так душно, так тесно, там ведь небо, там, вы что не чувствуете?!» — хочется прокричать мне, но я молчу.
Священник начинает зачитывать молитву, размахивая кадилом. Я не слушаю. Не хочу это слушать. Это какой-то бред! Что он там говорит? О каком рабе? Что за чушь он несет?!
Костя незаметно сжимает мое запястье. Мне кажется я слышу его тихое: «Потерпи, недолго осталось». Но внутри меня все бурлит, клокочет. Каждое слово, помимо моей воли проникающее в меня, бьет, жалит, колет. «В этом нет правды!» — думаю я. «Нет!»
Моя рука кажется мне свинцовой, когда мне приходится поднять ее, чтобы перекреститься. Воск капает мне на пальцы, но даже это куда приятнее, куда правильнее. А сладковатые запахи цветов, воска, дыма из кадила — душат меня, впиваются в горло, липнут к нёбу.
— Вы можете попрощаться, — говорит наконец священник. Я не шевелюсь. Кто-то открывает дверь. Мать склоняется над гробом, что-то шепчет. Девочка расплакалась, и отец выносит ее на улицу. Правильно. Люди тянутся вереницей, укладывают цветы… Я делаю шаг и наконец смотрю на него. Бледная желтоватая кожа, плотно сжатые губы, будто чем-то склеенные. Мне было так страшно, я старался не поднимать глаз все это время, но как только я его вижу, мне вдруг неожиданно становится легко, а страх исчезает.
— Его здесь нет, — удивленно шепчу я на выдохе. — Нет…
— Конечно, нет, — Алиса стоит рядом, а потом протянув руку, дотрагивается до его сжатых на груди пальцев. — Это уже не он, — она легко улыбается, но так, чтобы это увидел только я и уходит. Я опять смотрю на пустую оболочку, не вызывающую ни страха, ни ужаса, ни скорби. Только одна деталь цепляет меня — среди смазанных чем-то и сильно зализанных волос нет голубого. Только плохо прикрытый, неаккуратно выстриженный ежик на виске. Я протягиваю руку, дотрагиваясь до того места, где раньше была морская прядь.