Это место не похоже на то кладбище, где мы были несколько дней назад. Оно кажется бесконечным. В нем очень легко заблудиться, при въезде есть даже стенд с картой, на которой указаны сектора с годами захоронений. Людей почти нет, только вагончик охранника у ворот и прибившиеся к нему три большие рыжие собаки. Они приветливо машут нам хвостами, подходят, в надежде на угощение, но не получив ничего, сразу же теряют к нам интерес.
Вначале идут самые старые сектора. Изъеденные ржавчиной оградки, выцветшие фотографии на памятниках, скамеечки с облупившейся краской, и повсюду разросшиеся кусты сирени и высокие деревья. Под нашими ногами хрустит щебенка вперемешку с гравием. Я вдруг вспоминаю, что пару лет назад этого не было, и осенью от частых дождей дорога превращалась в склизкое месиво глины, которая налипала на подошвы неподъемным комом, и ты идешь, словно в кандалах.
Но вот деревья становятся все моложе и тоньше, могилы все новее, а памятники все более вычурными — то статуя ангела из черного отполированного камня; то огромное сердце, расколотое пополам, со стихами сзади; то вообще что-то напоминающее склеп из красного камня, с золотыми вставками, такой же золотой оградой, сделанной из такого же камня скамейкой и пышной клумбой. Каждый раз, когда вижу такие могилы, не могу избавиться от мысли — «А любили этих людей при жизни так же, как теперь пытаются показать?»
Я был здесь всего пять раз с большими промежутками, но с самого первого посещения, эту дорогу словно выжгли клеймом в памяти. Мне кажется, я мог бы пройти ее с закрытыми глазами. Еще одна дорога прощаний.
Я узнаю их издалека, два серых камня, ничем не отличающиеся от соседних, только теперь рядом с ними стоит еще и деревянный крест. Низкая, серая оградка, перекинувшийся через нее куст шиповника. Тут явно недавно кто-то был. Наверное, тетя. Выполоты все сорняки рядом с памятниками, а у креста лежит венок из искусственных цветов, увитый черными лентами. Новый, потому что яркие неживые цветы еще не выгорели под солнцем.
Я не решаюсь открыть калитку и подойти ближе, замираю в метре от нее, а внутри бьется мысль, которая настигает меня каждый раз, когда я прихожу сюда — «Зачем я сюда пришел? Что я хотел здесь найти?» Все по-прежнему, если не считать новой могилы. Такая же тишина, изредка прерываемая тоскливым скрипом незапертых калиток, с которыми играет ветер. И пустота. Опять то же чувство, как и пару дней назад, в часовне. Здесь пусто, никого нет. Каждый раз идешь сюда, лелеешь призрачную надежду хотя бы немного, хоть на долю секунды ощутить их присутствие. Хотя бы тень того чувства. Идешь, как паломник к старинному храму, полный жажды узреть чудо, присутствие чего-то большего, но в итоге получаешь пустоту. Раньше меня это приводило в отчаяние и хотелось сбежать как можно быстрее. Я не понимал, как можно здесь сидеть, даже пытаться говорить о чем-то, представляя себе близких. Какая глупость. Их здесь нет. Нет ни моей мамы, ни бабушки, ни папы. Мне гораздо проще почувствовать нечто такое сидя на скамейке в парке, нежели здесь. И почему-то мне кажется, что если вдруг они, действительно, могут незримо навещать нас, а не просто уходят, отплывая бесследно к другим берегам, что даже если так бывает — им это место тоже бы не понравилось, они бы не захотели приходить именно сюда. Что здесь есть? Пустырь с серыми плитами? Истертая в пыль земля? Сухая трава?
Мой взгляд вдруг падает на бетонный фундамент для оградки. Он уже местами потрескался, и в одну их трещин упорно прорастает вьюнок. Вот она — жизнь. Вот те, кому по праву принадлежит это место, и сколько бы люди не боролись с ними, сколько бы не выпалывали, они все равно появляются каждый год, будто говоря: «Оставьте, отдайте это нам.»
«Хватит, — говорю я себе, — пора бы уже выучить этот урок и не цепляться за прошлое. Их здесь нет, и не было никогда».
Я поднимаю голову, оглядываюсь, ища Костю. Я и не заметил, как он прошел куда-то вперед, и сейчас стоит, замерев, у одной из свежих могил.
Я подхожу ближе, не решаясь его окликнуть.
— Креста нет, — говорит он тихо. — Или родственники не верующие, или человек не крещеный был, или… — он замолкает, но я и так понимаю, кому еще не ставят крестов.
— Я в последний раз был у нее четыре года назад. — продолжает он тихо. — Там, наверное, все заросло… Некому кроме меня приходить.
Я стою рядом и мне кажется, что сейчас он допустил меня до чего-то очень личного, и я стараюсь удержать это чувство близости душ. Будто в этот момент между нами протянулась еще одна тонкая нить, как это уже было на пляже, когда мы давали друг другу клятвы, и несколько дней назад на похоронах. И вот теперь еще одна, пока слишком нежная, как паутинка и лишние слова могут только навредить ей.