Раньше, я будто был слеп, и только сейчас, словно кто-то умыл мне глаза волшебной росой, я наконец увидел незыблемую, и в то же время такую хрупкую и недолговечную, настоящую красоту, что окружает меня. Я вижу это в каждом блике, в узоре теней, в каждой искре или языке пламени; мир будто стал прозрачен, и я вновь, как это уже было после похорон, могу заглянуть за грань простой грубой оболочки, увидеть суть. Я не могу объяснить словами каково это — видеть что-то, что одновременно существует всегда, и в то же время слишком изменчиво и быстротечно. Все, что окружает меня — словно искры, застывшие в воздухе, за мгновение до того, как белыми хлопьями опасть на землю, но не исчезнуть, лишь поменять форму. Такая вот печальная красота. И мне опять неудержимо хочется запомнить это видение. Был бы у меня волшебный сосуд, в который можно было бы собрать все это, сохранить, чтобы оно навсегда осталось со мной… Но искры гаснут, догорает костер, тускнеют звезды, и ночь становится днем.
А на утро, когда мы собираем вещи, садимся в автобус, я еще раз оглядываю уже пустую поляну и все никак не могу избавиться от странного чувства, будто что-то забыл и не могу вспомнить что.
***
— Какой-то ты совсем тихий в последнее время.
Костя садится рядом на скамейку. Мы только недавно вернулись, ребята разбежались рассказывать остальным и показывать фотографии; а я, закинув вещи в комнату и отмывшись в душе, вышел на улицу. Мне непривычно мало воздуха в помещении.
Из главного корпуса выходит Лена, а вслед за ней Артем. Они проходят по дорожке и, видимо, направляются к морю. Лена что-то спокойно рассказывает, а Артем кивает, и неотрывно смотрит на нее, из-за этого даже спотыкается о какую-то ветку, а я вспоминаю, что сегодня утром видел его у ворот. Похоже, он ждал нашего возвращения.
— И все-таки, я надеюсь, что все это — не просто так. Должно быть — не просто так.
— Ты о чем?
— Да обо всем, — я неопределенно машу рукой. — Я говорю о нас, об этом месте, о том, что мы, вообще, встретились. Мы будто притянулись друг к другу, сложились как пазлы. Значит, во всем этом есть какой-то смысл. В нашем существовании. В том, что я оказался здесь; в том, что ты пришел; что мы все, вообще, встретились. И наши способности, в этом тоже есть смысл. Понимаешь? У нас должна быть какая-то цель, миссия… Я не знаю…
— Мир спасти? — Костя усмехается.
— Может, и мир, — я пожимаю плечами. — Почему нет? Знаешь, все же мне кажется, что те, с кем случается подобное, ну сверхъестественное, что ли… Что мы уже не совсем люди. Глупо звучит, конечно, но вряд ли мы сможем жить обычной жизнью, если когда-нибудь вернемся. Я думаю, все те смыслы, которыми мы жили раньше, станут не важны. Что должно появиться что-то более важное, более значимое. Наше, настоящее. Как миссия, понимаешь? Как предназначение. Будто все вот это случилось для того, чтобы мы это поняли, чтобы мы пришли к чему-то важному, и потом мы сможем что-то изменить, по-настоящему сделать что-то для этого мира.
— Ох и романтик ты, Клим.
Он опять усмехается. Да уж, когда я думаю об этом, эти мысли кажутся не такими пафосными, а вот стоит сказать, и все упрощается, становится более плоским. Мне немного обидно, и я отворачиваюсь, но Костя вдруг спрашивает:
— То есть, по-твоему, все это произошло, чтобы привести нас к чему-то большему… А вот они, — он кивает на вышедших на лужайку санитарок, везущих коляски с кем-то со второго этажа. — С ними такое зачем?
— И они, наверное, тоже.
— Что они-то могут изменить? Они как… ну чуть посложнее щенка, прости, конечно, но это так. Кто из них, вообще, выживет в этом мире? Да никто, они навсегда останутся в этих стенах, прикованные к своим нянькам.
— Но ведь меня они изменили.
— Ты ж с ними даже толком не общался.
— Не общался, — говорю я грустно. — Знаешь, а я опять вспомнил кое-что, вчера.
— Опять из твоего детства?
— Ага. Помнишь, ты как-то говорил мне о тех запахах, что я чувствую, и притчу ту, ну про голубя. Помнишь?
Костя морщится.
— Я думал, ты уже забыл. Я тогда был не прав, я уже говорил…
— Да нет. В том то и дело, что прав, — грустно говорю я. — Я вспомнил кое-что… Мне тогда как раз только исполнилось одиннадцать. На те зимние каникулы отец отвез меня к бабушке без мамы. Я не знал тогда, что ее скоро должны положить в больницу. Так вот, у меня там было несколько друзей. Бабушка жила в частном доме на окраине, невдалеке была площадка у пятиэтажек, и мы там зависали. Знаешь, я всех тогда привлекал, всем было интересно — я ведь такой крутой парень из города. Когда мы приезжали, ребята собирались вокруг отцовской машины — для них она была мегакрутой. И вот однажды мой друг пригласил меня на день рождения какой-то своей подружки. Вроде как мамы их дружили. Пригласил спонтанно, так что у меня и подарка не было, но были карманные деньги, и мы купили торт. Эта девочка жила в одной из этих пятиэтажек. И когда мы туда пришли я… Ну знаешь, был немного шокирован. Я вообще таких квартир и не видел. У нас была большая квартира в элитном доме с закрытым двором в центре города. Правда, потом мы переехали в другой район, на окраине, но это уже после было. А там была маленькая темная квартирка с облезшими обоями, затертыми диванами, старой мебелью. И запах. Я только недавно вспомнил, там пахло чем-то таким тяжелым, затхлым, может, просто квартира была прокуренная, и там нечасто делали уборку. Не знаю… Я не подал виду, но мне, если честно, было даже брезгливо садиться за стол. Такой старый стол с потрескавшимся лаком. И еда там была, ну такая, очень простая. Мой торт на фоне всего этого выглядел просто шикарно. Я помню маму, которая нас встретила. Такая, знаешь, уставшая, замотанная, в нелепой одежде, явно старой, волосы в тугом пучке, морщины. Она явно выглядела старше своего возраста лет на десять, и, наверное, иногда выпивала. Не знаю, может я и не прав, но мне так показалось. И я хорошо помню ее взгляд, когда она посмотрела на меня. Знаешь, у меня тогда были такие модные новенькие кроссовки, джинсы, куртка фирменная. Да и сам я, ну знаешь, разве что табличку на груди не носил — мальчик из успешной и хорошей семьи. И она на меня так посмотрела… Не с презрением, нет. Ей было стыдно. Очень стыдно за себя, за свой дом, и как я потом понял, за свою дочь. И мне тоже стало тогда очень стыдно. Та девочка… Симпатичная такая, милая. Я не сразу заметил, но у нее было что-то с ногами. Видимо, дцп в какой-то стадии. Она плохо ходила, но говорила хорошо и у нее были такие большие очень красивые глаза — зеленые, и светлая улыбка — искренняя, чистая. Я не знаю, но внутри меня что-то дрогнуло при виде этой улыбки. И я ей тоже понравился, я это сразу понял, по тому, как она на меня смотрела. А еще я понял, что она нравилась моему другу, который меня туда и привел. Мы занимались какой-то ерундой, телик, кажется, смотрели, а потом я вдруг предложил устроить дискотеку. Не то чтобы у себя в школе или среди друзей я был душой компании, но, на фоне этих ребят, я был более раскованным, уверенным в себе. И мне это так нравилось, если честно. От этого я немного потерял голову и предложил этой девочке потанцевать. Она была так рада. Знаешь, Кость, на меня еще никогда так не смотрели, будто я принц из сказки.