Я замолкаю на какое-то время, Костя больше не смеется, только едва слышно вздыхает. Наверное, он хотел сказать что-то вроде: «Ты был ребенком, ну подумаешь…», так что пока он не начал я продолжаю:
— Я боюсь их, Костя. Но не потому, что они как-то не так выглядят, говорят или ходят… Дело в том, что мне кажется, что они слишком слабые, слишком доверчивые, они так и тянутся к тебе за любой лаской, любовью, заботой. Только протяни руку, и они уже твои… Как щенки или котята… И я боюсь той дряни, что вылезает из меня при этом — ощущение власти над ними, моей силы, когда ты можешь привлечь их, завладеть их сердцем, но не потому, что любишь их, или они тебе интересны, а просто потому, что в этот момент ты чувствуешь себя сверхчеловеком, таким благородным, величественным, милосердным… И ты упиваешься этим, а потом тебе надоедает это обожание, просто приедается. Потому что этот момент сближения с ними, он полон азарта, ты приручаешь их, располагаешь к себе, заставляешь довериться тебе, а потом, как только достигаешь этого, эйфория заканчивается. Потому что все, что ты делал, было не ради них. Ты делал это ради себя. И сейчас я боюсь, что все повторится, что мне потом снова станет скучно, и я просто выброшу их, как надоевшие игрушки. И дело даже не в том, что они не справятся. Я не знаю, откуда у них столько сил справляться с этим. Все гораздо хуже — это я не хочу чувствовать себя дерьмом. Понимаешь? Все опять крутится вокруг меня же. Я не хочу ненавидеть себя. И от осознания этого, мне еще противнее… Я отвратителен сам себе. Так что эта притча про голубя, которую ты мне рассказал… Ты был прав, это про меня.
— Клим, — Костя осторожно кладет мне руку на плечо. — Ты…
— Только не надо мне опять говорить, что я был ребенком. С Димкой ведь было так же… Я ведь видел, что он тянется ко мне, но когда ему была нужна помощь, я… Черт! Да я даже не заметил этого!
— Я хотел сказать, что я тебя понимаю. Понимаю, о чем ты, — говорит он очень серьёзно.
Я вглядываюсь в его лицо, он чуть заметно хмурится, отчего кажется постаревшим лет на десять. Ну да, я все-таки исключительный эгоист. Наверняка он сейчас думает о своей жене.
— Не только о ней, — тихо замечает он, потом замолкает, глядя куда-то перед собой. — И все-таки, то, что ты это понял… То, что ты сейчас все это говоришь, показывает насколько ты изменился, — наконец продолжает он.
Но мне кажется, он хотел сказать что-то еще, но опять прервал себя.
Мы опять молчим какое-то время, но слова и вопросы бурлят во мне и долго я не выдерживаю, озвучивая то, что меня больше всего беспокоит.
— А еще я все время думаю, что будет, когда все закончится? Если… Когда уйдут наши способности, что мы будем делать? И если честно, мне немного страшно. Мне кажется, что я больше никогда не смогу вернуться к нормальной жизни.
— Тебе вовсе не обязательно все решать сейчас.
— Да, но время идет, я уже здоров и мне скоро восемнадцать. Что мне делать? Вернуться в университет? Если честно, я просто не могу себе это представить… Вот что бы ты делал, если бы мог уехать отсюда?
— Не знаю, — он задумчиво растирает в пальцах сосновую иголку, которая упала ему на рукав.