«И я не могу.»
«В пятницу посвящение первокурсников, дубина.»
«Оно в восемь. Можно пойти на сеанс в четыре, а потом на посвящение.»
«А не жирно ли?»
«Отвянь. Давайте в пятницу. Кто за?»
«А я в пятницу не могу. Давайте в четверг»
«В четверг три пары и надо готовиться к практическому у Голик.»
«А у нас Голик в понедельник.»
Я вздыхаю и закрываю чат. Это может продолжаться до бесконечности. Я уже собираюсь выйти, но мне приходит сообщение от Сашки. Видимо, заметила меня.
«Пойдешь?»
«Если с днем до конца проката определятся» — набираю я и чуть подумав добавляю смайлик с языком.
***
Стук мела о доску, поскрипывание старых стульев, шорох бумаги и перешептывания. Монотонный голос преподавателя гулко отражается от стен:
— Напоминаю, что соответствие f между элементами множеств X и Y называется функцией… Если любому элементу x принадлежит X поставлен в соответствие единственный элемент y принадлежит Y…
Борис Иванович, худой мужчина средних лет, с таким сурово-усталым выражением лица, снова чертит что-то на доске. Вот он делает слишком резкий штрих, и по аудитории разносится неприятный звук, так что девчонки на первых рядах морщатся и прикрывают уши.
— Да что ж такое… Доска паршивая. И мел паршивый, — ворчит Борис Иванович.
— Может, новый принести? — с надеждой спрашивает Денис, сидящий в ряду ниже меня.
— Сидите. Он весь одинаковый, — отмахивается преподаватель, и парень разочарованно вздыхает. Да, я бы тоже с удовольствием вышел бы сейчас из душной аудитории в тихие в такое время коридоры.
— Так вот… Пусть функция f определена в каждой точке интервала… Число А называется пределом функции f при стремлении х…
Я внимательно разглядываю график, который чертит Борис Иванович, вспоминаю, что видел такой же в учебнике, и решаю не перерисовывать.
Яркая полоса света, проникающая из-за неплотно прикрытых жалюзи, медленно сползает на мои руки и тетрадь. Сегодня, будто услышав о моих страданиях, с самого утра ярко светит солнце. Я делаю вид, что рисую, а сам разглядываю тень от ручки на листе. Почти как солнечные часы, если внимательно наблюдать, можно увидеть, как она перемещается от исписанных клеток к чистым. Как быстро идет время…
— Клим, — Сашка, сидящая слева, дергает меня за рукав. — Там внизу какие буквы? Я не вижу, — шепчет она, но бросив взгляд на пустой лист, раздраженно спрашивает, — Ты ничего не нарисовал, что ли?
— Он в учебнике есть.
Сашка фыркает, а потом едва слышно бормочет:
— Больше не сяду с тобой на галерке. Не видно ж ничего.
— А внизу, как в колодце, — бурчу я. — Не люблю эту аудиторию.
— А мне нравится. — Сашка пожимает плечом, видимо, смирившись с тем, что ее график останется без буквочек — Прям как в фильмах про старые университеты.
Я только закатываю глаза.
Вторник. Еще один день в копилку тех, когда я вернулся домой. Вернулся домой… Так звучит, будто я не был дома лет десять, будто вернулся из долгого похода или с войны. Наверное, я опять все слишком преувеличиваю, но отчего-то у меня сейчас именно такое чувство.
Дом. Место где тебя ждут, где о тебе помнят и рады тебя видеть, даже если ты пришел весь мокрый, по дороге влез в осеннюю грязь и заляпал всю прихожую. И меня здесь ждали, обо мне, конечно же, помнили и были мне рады. Все вроде сходится, такое вот простое уравнение, вовсе не высшая математика. Но сколько бы я не пересчитывал его, мне все равно кажется, что что-то не так. И это глупо, потому что сейчас я могу сказать, что моя жизнь снова обрела некую стабильность, простоту, надежность. Словно я вернулся в то время, когда мне было лет десять, только вот люди вокруг другие. Моя тетя, мои сестры, Вадим, Сашка, можно было бы подумать, что они изменились, но на самом деле изменился я, а они, как и раньше, в меру своего понимания заботятся обо мне, наверное, любят, а я просто стал это замечать. Как приготовленный тетей ужин, как корявый рисунок мелкой, нарисованный к моему приезду. Все правильно. Только вот меня все равно не покидает чувство, что в этой размеренной, понятной и, наконец, такой спокойной жизни, не хватает чего-то очень важного. Только вот чего?
Хотя, может, дело просто в скором дне рождения и в предстоящих датах годовщин. Мне в это время всегда не по себе.
— Клим, ты чего застыл? — опять теребит меня Сашка. Борис Иванович уже снова что-то диктует, параллельно стирая старый график и рисуя новый.
Я вздрагиваю, понимая, что действительно застыл, провалился в свои мысли. Вот и солнечная полоска перетекла на нижний ряд и теперь подсвечивает макушки сидящих впереди, а на мою парту наползла тень.