— Только ее, — Костя по-прежнему на меня не смотрит.
— Я, кстати, совершенно не злюсь, если что, — уточняю я. — Во всяком случае, за дневник точно нет.
Костя вздыхает, бросает тоскливый взгляд на пепельницу, где лежит брошенная сигарета, но новую не берет.
— Извини, — наконец говорит он. — Возможно, я тогда был не прав. Просто…
— Мне Буров не только про то, где тебя можно найти рассказал, — признаюсь я, чтобы Косте не пришлось повторять все то, что я и так уже знаю. — Он мне много чего рассказал, так что я примерно понимаю, о чем ты думал.
— Вот же предатель, — не слишком зло говорит Костя. — А, ну и черт с ним.
— Хоть моя поездка домой и была полезной, но все равно, если бы я знал, что мои откровения о страхах так на тебя повлияют, я бы ни за что не признался, — говорю я.
— А на меня и не это повлияло. Ну точнее, не только это.
— Не это? Я думал тебя именно наш последний разговор задел, — я недоуменно смотрю на него.
— Да, он, только больше всего меня задел твой рассказ про ту девочку, — нехотя начинает Костя. Я молчу, давая понять, чтобы он продолжал, он вздыхает и продолжает говорить, и я впервые слышу такую обреченность в его голосе:
— То, что ты сказал о детях, и о своих чувствах рядом с ними. Я не раз видел подобное. Я и сам испытал подобную эйфорию. Они так хотят любви, чтобы заполучить ее готовы тебя в ней утопить. Отдают все без остатка. И это кружит голову. Ты начинаешь чувствовать себя особенным. Но по законам этого мира, баланс восстанавливается, и когда эйфория проходит, приходит время платить, а это очень страшно. Брать ответственность за кого-то, вообще очень страшно. По крайней мере мне, потому что я уже это проходил, когда ты не в состоянии оправдать чьи-то надежды. А ты… Может, ты и не думал об этом, но в этом ты был очень на них похож. Ты так же тянулся ко всем, кто только был готов проявить к тебе внимание и заботу. Может, не так сильно, как остальные, ты, конечно, пытался сохранить достоинство, но по сути… И если к ним я никогда даже не пытался подступиться, то с тобой это произошло как-то само собой. Я даже и не заметил, как приручил тебя, а когда понял, что, собственно, делаю — пришел в ужас. Клим, я ведь не могу быть для тебя отцом, это неправильно, да и тебе, я уверен, это и не нужно. У тебя был отец, настоящий, и глупо было думать, что я смогу его заменить. — Костя смотрит на меня с таким отчаянием, что мне даже становится не по себе, но я беру себя в руки, улыбаюсь и говорю.
— Да, в этом ты прав, это глупо и это не то, что мне нужно.
— Вот видишь, — горько усмехается Костя.
— Но это вовсе не значит, что твое желание плохое, — продолжаю я. — Или неправильное. На самом деле, когда я понял, о чем ты думал, я был очень, очень рад. Был момент, когда это было мне необходимо. Ты даже напоминал мне его некоторыми вещами, хотя потом я понял, что вы очень разные. Но сейчас все изменилось, и ты прав — я не хочу, чтобы ты был мне отцом.
— Тогда зачем ты приехал? За дневником? — он чуть усмехается. — Я мог бы выслать его тебе почтой.
— Ну уж нет, я не мог упустить шанс погостить в Италии на халяву, — смеюсь я, и Костя наконец немного расслабляется, а потом, когда мы прекращаем смеяться, он спрашивает:
— А кем ты хочешь, чтобы я был?
Я ненадолго задумываюсь, потому что для того, чтобы объяснить ему все, время еще не пришло, а я пока еще не знаю слова, которое бы правильно передали, что значит быть спутником. В этом слове должна была бы сочетаться и любовь, и дружба, а еще преданность и свобода, потому я выбираю то, что ему пока будет понятнее всего:
— Другом, — говорю я. — Ты мог бы быть моим лучшим другом. Что скажешь?
— Идет, — улыбается он.
Мы сидим на веранде еще довольно долго, я рассказываю ему о том, что случилось в моей жизни за этот месяц. Новость, что я таки бросил универ, Костя встречает с тоскливым вздохом, но отговаривать меня, слава богам, не пытается. А потом, когда мы уже расходимся по комнатам, чтобы ложиться спать, я прошу его съездил со мной в Рим.
— Ты ж там сегодня был.
— Был, но мне надо с тобой, — серьезно говорю я, и Костя только пожимает плечами.
— Ну, надо так надо.
***
Старинный город на этот раз открывается мне во всей своей красоте, и я невольно думаю о том, что все в этом мире, да и в других, имеет свойство повторяться. Как были схожи мои жизни, особенно до первого Маяка и нынешняя. И как, словно отражение в воде, моя любимая недостройка была похожа на Маяк, так и этот город напоминает мне отражение другого, о котором тоже говорят, что туда ведут все дороги.