Он хлопает меня по плечу и уже на выходе говорит:
— Кстати, тут такое дело, тебе, конечно, одиночную, кхм, палату, кхм, оплатили, но… Не против соседа? У нас некуда просто… Думаю, он долго не задержится.
— Не против, — я безразлично пожимаю плечами. — Мне тут и так скучно, хоть поболтаю с кем.
— Эм, ну, он не особо разговорчивый. Ну ладно, хорошо, спасибо, — чуть смущенно говорит доктор и наконец уходит.
Одиночную. Так сказал, будто это камера в тюрьме. Хотя, это и есть тюрьма.
***
Перед обедом меня санитарка, ой, то есть санитар (?) Черт, как говорят, когда мужчина? В общем, меня усаживают в каталку, чтобы отвезти на другой этаж, где меня ждет массаж и еще какие-то процедуры.
По сути, мне и не больно-то. Ноги ничего не чувствуют, поясница и таз ноют, зато очень приятно разминают спину, шею и руки. А когда мы возвращаемся, оказывается, что в палате, где я обитаю, затеяли уборку и дезинфекцию. Обычно меня вывозили во второй половине дня, но сегодня начали раньше, пока меня не было. Может из-за соседа?
Санитар оставляет меня посреди коридора. Я разглядываю стену, провожу по ней пальцами, и на подушечках остается белесый след. В коридоре пусто — скорее всего, те, кто может ходить, ушли на обед в столовую, а те, кто не может — тихонько лежат в палатах. В конце коридора окно, подоконник плотно уставлен цветами в горшках, рядом с ним ветвистые подставки и на них тоже цветы. Будто от такого это место может показаться не таким мрачным. Особенно если учесть, что сразу рядом с окном туалет, и резкий запах дезинфицирующего средства доносит сквозняком аж досюда.
Мне холодно, очень хочется снова в постель. Я кое-как проворачиваю колеса тяжелой, древней каталки, хочу приоткрыть дверь в палату, чтобы понять, долго ли еще, но уже почти достигнув цели, замираю. Из-за двери доносятся голоса, я сразу узнаю санитарку с противным сверлящим голосом и другую женщину, кажется, это уборщица.
— … ну что за неблагодарный! Нет, ну ты бы видела с какой он рожей всегда на меня смотрит! — возмущается санитарка. — Будто ему весь мир обязан!
Она что, про меня? Занимательно…
— И не говори, Люд, такая молодежь сейчас невоспитанная…
— Да не в молодежи дело! У меня племянники, так нормальные, а этот же… И главное, ты бы видела, когда его сюда перевели, и к нему тот мужик в костюме приходил, — это они о Вадиме? — Ну тот, я тебе говорила, он нашему Сергеичу еще так строго, мол, мальчику нужна отдельная палата и всяческий уход. Тьфу! А то, что больных некуда девать, на это ему плевать! Так этот мне еще деньги совал, но я — не взяла! — с гордостью говорит ведьма. — Еще не хватало мне от таких деньги брать! Я тут уже семь лет работаю, за такие гроши мою-подтираю, а он мне свою пятисотку, как какой-то бомжихе сует!
— Ну и дура, — отвечает уборщица. — Взяла бы, ему не обломится. Все равно ведь на парня жалуешься.
— Ой, пацан вообще, — не слушая, что ей говорят продолжает ведьма. — Так я ж что хотела сказать, когда его сюда перевели, и этот расфуфыренный приходил, он ему сказал, что отец то его, царство ему небесное, скончался. А этот паршивец, хоть бы одну слезу проронил. Ничего! Представляешь? У него точно с психикой что-то не так, я тебе говорю. Не зря к нему Данил Иванович таскается каждый день! А от него уходит — будто его упырь покусал!
— Так ведь полагается, вот и ходит.
— Вот увидишь, его отсюда в психоневрологический заберут, как пить дать!
— Ой, да не мели ты, Людка! Он ведь еще ребенок, какой ему ПНИ?
Я чувствую, что сейчас взорвусь. Как они смеют обсуждать меня! Как они вообще… Да кто они такие?! Если бы я мог ходить, я, наверное, выбил бы эту чертову дверь с ноги, но я ничего не могу. В голове нарастает шум, пульс молотком стучит в висках, перед глазами плывут круги. Я не соображаю, что делаю, только понимаю, что усиленно кручу колеса. До боли в руках, только бы быстрее подальше отсюда. Кажется, я прищемил палец, но мне плевать. Я разгоняюсь насколько это возможно, а потом — грохот и боль в ребре. Коляска переворачивается, и я понимаю, что лежу на полу у стены, весь в земле и листьях. Видимо, я с разгона врезался в эти чертовы подставки с цветами. И очень болит голова, так, что я готов выть. На грохот из моей палаты выскакивают уборщица с санитаркой, и обе, размахивая руками, подлетают ко мне, орут что-то несвязное, что-то о том, что я паршивец и что я это специально. Потом приходит санитар, поднимает меня словно куклу, усаживает в коляску. А я смотрю на красные злые лица этих теток и мне становится смешно, и не сдерживаясь ржу, как сумасшедший.