Даша подходит к одному из нагромождений, почему-то накрытому покрывалом, сбрасывает его, а под ним оказывается пианино.
— Ух ты! — я подхожу ближе, а девушка тем временем поднимает крышку, обнажая ряд черно-белых клавиш. Правда, видимо от старости, белый цвет превратился в желтоватый, а черные слегка выцвели.
Она нажимают на одну из них и инструмент издает гулкий, утробный, немного звенящий звук. В тишине он кажется очень громким.
— Расстроенно, уже давно, — грустно говорит девушка.
— А ты умеешь играть?
— Немного. Когда-то ходила в музыкалку.
— Меня тоже хотели в музыкалку отдать, но меня не взяли. Сказали слуха нет, — я улыбаюсь и тоже нажимаю на несколько клавиш. Одна из них залипает, другая вообще не издает звука, а только стучит. — Так что я пошел в художку.
— Так ты умеешь рисовать?
— Да не особо. Я только два года ходил, пока… — я осекаюсь, но поймав на себе внимательный взгляд девушки, продолжаю — Пока в другую школу не перевелся. Потом надоело.
— Жаль, я вот всегда хотела рисовать, но у меня точно в этом таланта нет.
Даша проводит пальцем, стирая пыль с уголка крышки, и там остается чистая полоса.
— Сыграешь что-то?
— Да оно ж расстроено, да и я давно не играла…
— Ну сыграй, у меня же слуха нет, я и не пойму.
Она усмехается, берет стул и садится. По ее позе, по тому, как она держит руки, мне сразу понятно, что когда-то она хорошо играла. Она пытается сыграть пару аккордов, звук получается странный и дребезжащий. Девушка морщится, но все же начинает что-то наигрывать. Я не знаю этой мелодии. Мне кажется, это что-то грустное, а, может, из-за какофоничного звучания она становится такой. Странная музыка наполняет комнату, я присаживаюсь на край парты. Эти звуки не режут слух, наоборот, в таком месте они кажутся вполне гармоничными, естественными. Старое, больное, никому не нужное пианино. Такой же пленник, как и мы. Изгой. Мне кажется, в таком месте другого и не могло быть. Здесь все такие — ни на что не годные и никому не нужные калеки, попавшие в шторм, перемолотые в волнах и выброшенные на пустой берег.
Так и не дойдя до конца, мелодия обрывается. Клавиша почему-то молчит, слышен только глухой стук. Даша несколько раз с силой нажимает на нее, пока та не отзывается резким высоким звуком, и когда Даша встает и закрывает крышку, он все еще продолжает висеть в воздухе, кружит вместе с пылью, отражаясь от стен.
***
А еще через несколько дней в коридоре меня вылавливает Климов. Я только что курил, так что мне вовсе не хочется с ним пересекаться, но он явно ждал именно меня.
— Пойдемте, я хотел с вами поговорить, — говорит он серьезно.
— Что-то не так? — раздраженно спрашиваю я, когда мы заходим в мою комнату. Что я опять не так сделал?
— Я хотел узнать, как ваши дела. Как вы себя чувствуете? — спрашивает он, по-хозяйски усаживаясь на стул, а мне остается только занять кровать.
— Нормально. Если избегать, где много людей, то все хорошо.
— Мгм. — он задумывается на какое-то время. Его взгляд падает на помятый дневник, и я тут же встаю и прячу его в стол. — Клим, я… Директор хотел, чтобы я помог вам разобраться с этим, но, если честно, я не знаю чем могу помочь, — вдруг говорит он совершенно спокойно. — Может у вас есть какие-то вопросы?
— Не знаю… — я немного растерян. Этот разговор кажется каким-то очень неожиданным. И почему он заговорил об этом именно сейчас? Почему не раньше?
— Понимаете, Буров считает, что наши способности похожи, но я в этом совершенно не уверен. По мне, так они совершенно разные. Вы чувствуете эмоции людей?
— Да.
— И как это проявляется? Я понимаю, что это запахи, но…
— Просто запахи. Не знаю. Разные.
Мне не очень комфортно говорить с ним. Я постоянно ловлю себя на мысли, что пытаюсь не думать, скрыть от него мысли.
— Я не собираюсь читать ваши мысли, — говорит он, заметив мою напряженность.
— Разве? А сейчас вы что делаете?
— Не обязательно лезть в голову, чтобы понять, что вы меня боитесь. Насколько я понял, дело именно в моей способности.
Я нехотя киваю.
— Директор все равно от меня не отстанет, так что нам придется общаться. Я не хочу, чтобы вы каждый раз так вот напрягались, так что готов пообещать вам, что не стану этого делать. В конце концов, мне это никакого удовольствия не приносит, уж поверьте.
— А вы что, можете этого не делать? — я оживляюсь.