— Ах ты гаденыш! Так и знала, что ты специально это сделал!
— Ну что тут у вас? — это на шум пришел Петр Сергеевич.
— Он цветы разбил! — орет санитарка, тыкая в меня пальцем.
— Так, Людмила, успокойтесь. Ну не справился с коляской, с кем не бывает? Зачем такой шум поднимать?
— Да вы не понимаете, Петр Сергеевич…
— Так, а ну хватит! Кирилл, отвези Дорохова в палату. Леночка, уберите тут все, а вы, Людмила, пойдемте-ка, я вам чаю налью, кажется, вы перевозбудились.
«Ненавижу это место! НЕ. НА. ВИ. ЖУ.
И нахера я опять пишу это? Опять то же самое. Опять приходил псих-олог. От него странно пахло. Такой затхлый запах, будто вещи в закрытом шкафу год пролежали. Мне кажется, он сам не знает, что такое благодарность. И сам этот мир ненавидит. И мне еще пытается что-то там доказать. Спрашивал, пишу ли я. Я сказал, что пишу, даже зачитал ему. Он, кажется, был не сильно доволен. Грустно и укоризненно смотрел на меня, и постоянно теребил очки. Гребанные очки! Спросил, как я себя чувствую. А как должен себя чувствовать человек в моем положении? Херово, блядь! А он сказал, что я много матерюсь. И поморщился. Да пошел он! Блядь, блядь, блядь. Вот. Сколько хочу, столько и буду материться! Пусть подавится!
И эти сучки пусть подавятся! Одно хорошо, их рожи были бесценны. И цветы эти гребаные — нахрен!
А, ну и самое крутое — для прикола сказал этому очкарику-психу, что мне объявили, что я больше не буду ходить. Он расстроился и ушел. Видимо, к лечащему ходил. Потом вернулся и сухо сказал, что с таким не шутят, и мне нужно быть осторожнее со словами, вдруг сбудутся. Придурок. До сих пор как вспомню — ржать хочется.
Соседа так и не подселили. Может завтра?»
***
Сегодня воскресенье. А это значит, что врача нет, из медсестер только одна, а еще это значит, что ко мне придут гости.
Вообще, ко мне мало кто ходит. Вадим, ну это понятно, он, видимо, решил, раз они с отцом были коллегами, то он просто обязан за мной приглядывать. И Сашка, моя соседка по подъезду. Мы в одной школе учились, только она на класс младше, несмотря на то, что мы с ней одногодки. Сейчас она учится в выпускном классе, собирается поступать туда же, где я учусь, на экономический. Я пытался ее отговорить, говорил, что это ужасно скучно, но она упертая. У нее куча дополнительных занятий, впереди экзамены, а ехать от нашего дома до больницы надо через весь город, так что приходит она ко мне только по выходным. Наверное, это единственный человек, которого я не против видеть, она хотя бы не достает вопросами, но и в ее глазах я то и дело вижу жалость, и потому рад, что приходит она редко.
— Клим? — Сашка чуть-чуть приоткрывает дверь, так что мне видно только ее веснушчатый нос.
— Я не сплю, — отзываюсь я.
Сашка проходит дальше, по ее смущенному лицу я понимаю, что сегодня она не одна.
— Климушка, — мама Сашки, тетя Ира, сносит ее плечом, устремляясь к моей кровати. На ее лице приторная улыбка, а в руках куча пакетов.
— Добрый день, Климентий, — а это уже заходит отец Сашки, дядя Миша. Тоже улыбается, но серьезно. Как у него это получается?
Сашка садится на свободную кровать, укладывая рядом увесистый рюкзак. Она и так не особо разговорчивая, а при родителях вообще ведет себя очень тихо, да и тетю Иру непросто перебить.
— Климушка, ну как ты? Тебя хорошо кормят? Совсем ты похудел… Я тут тебе принесла, котлетки, пюре, супчик, — тетя Ира достает из пакетов пластиковые судочки, садясь на стул.
Дядя Миша тем временем разглядывает палату, подходит к окну, проверяет батареи и одобрительно хмыкает; потом возвращается, осматривая телевизор, маленький холодильник, который я попросил выключить, так как он ужасно тарахтит, заглядывает в туалет.
— Недурно, — одобрительно кивает он. Они еще не были в этой палате, в первый раз они приходили, когда я еще был в интенсивной. — Молодец, Вадим.
— Ты кушай, кушай, — продолжает тетя Ира, доставая ложки и вилки.