— Не стоит так делать.
Рядом садится Оля. Я моргаю, пару секунд все еще кажется нереальным, но это чувство стремительно испаряется.
— Ты что-то сказала? — переспрашиваю я.
— Не надо так делать, — повторяет она строго. — Забывать о том, что реально, а что нет.
— Я не забываю, просто задумался.
— Мгм, — она не спорит.
— А ты знаешь, где реальность, а где нет?
Она только ухмыляется, неприятно как-то, а потом кивает.
Мы молчим какое-то время. Я разглядываю свои кеды. Да, если бы это была графика, то очень реалистичная. Моей руки касается что-то горячее.
— Ай! — я дергаюсь. Оля только что стряхнула мне на запястье пепел. — Дура что ли?!
— Я сказала — не выпадай.
— Ненормальная, — я хватаюсь за обожженное место, но боль стихает довольно быстро. Все же это был просто пепел.
— Зато ты сразу протрезвел, — она опять улыбается. Улыбка у нее совсем уж жутковатая. Черт, да тут все опасные психи! Один фингал поставил, другой орет, третья — чуть ли не сигареты об меня тушит!
Не хочу с ней сидеть, быстро встаю и возвращаюсь на кухню.
***
— Сколько можно витать в облаках? Ты меня слушаешь? Я к кому обращаюсь? Эй!
Экран компьютера гаснет, а системный блок издает жалобный писк и стихает.
— Ты что совсем что ли?! Так же комп полетит!
— И хорошо. Может тогда ты уже станешь обращать внимание, когда с тобой говорю. Ты будто зомбированный, и дня без этой железки прожить не можешь. Послезавтра экзамен, почему ты не готовишься?
Я открываю глаза. Это сон? Опять настолько реальный? Как же мне это надоело. Почему мне снится это? Я со злостью бью кулаком подушку и в воздух взмывает несколько перышек. Достало.
***
Снег кружит, ничего не разглядеть. Темно. Нет, впереди загораются лучи. Словно два широких лезвия они пронзают тьму и в них так отчетливо видны крупинки снега, будто шум на пустом канале телевизора. Я делаю несколько шагов вперед. Там впереди что-то дымится, постукивает, клокочет. Мне страшно, я не хочу идти туда. Не хочу видеть то, что там меня ждет. Я пытаюсь отвернуться, делаю шаг назад, и вдруг все меняется. Я вхожу в просторную палату. Та самая палата, в которой я лежал в больнице. А на кровати…
— Клим, подойди. Подойди ко мне.
— Нет, ты же…
— Подойди, пожалуйста.
У него такое лицо… Я не помню, видел ли такое когда-то. Умоляющее, напуганное. Я все же делаю шаг вперед.
— Подойди, — он протягивает ко мне руки, словно хочет обнять.
— Пап, ты, — я чувствую, что плачу.
— Иди сюда, — он улыбается, и я подаюсь вперед. Как завороженный подхожу к нему, опускаясь на колени у кровати. — Мне так страшно, — говорит он и вдруг обнимает меня, притягивает к себе так, что я моя голова оказывается на его груди, и я слышу гулкое биение сердца.
— Останься со мной, — шепчет он. — Не оставляй меня. Мне так страшно. Мне так страшно. Мне так страшно… — повторяет он, и с каждым разом его голос становится все тише и тише. Мне вдруг становится жутко. Я вырываюсь, но он холодными пальцами держит меня за футболку. — Не бросай меня! — его голос уже не умоляющий. Он злится. Я вырываюсь, футболка с треском рвется. — Почему ты бросил меня? Мне было так страшно, — продолжает он, медленно поднимаясь на кровати. Я пячусь назад.
— Я не бросал тебя, — я пытаюсь говорить четко, но у меня дрожат губы. — Я не бросал… Я.. Это ты меня бросил! Ты! Это ты меня предал! Ты!
Я опять вырываюсь из сна и понимаю, что до сих пор продолжаю повторять:
— Это все ты… Ты меня бросил.
За окном темно, еще не погасли звезды, но я вряд ли смогу уснуть. Мое сердце до сих пор колотится, как сумасшедшее. Я открываю окно, холодный ночной воздух быстро высушивает слезы, дышать становится легче. Уже привычно достаю сигареты, и не знаю зачем, говорю вслух, будто он может меня услышать: