— Прости, — говорю я, — у меня ничего для тебя нет. Я и сам бы не отказался, чтобы меня кто-то покормил.
Собака потягивается, выгибаясь, еще пару раз машет хвостом и возвращается на свое место.
Солнце медленно скрывается за холмами, тени становятся все длиннее, уже почти касаясь воды. Скоро стемнеет. Что я буду делать? Глупо все это. Но и возвращаться страшно. Я снимаю кеды и позволяю волне лизнуть мои босые ноги. Вода холодная и в кожу будто впиваются тонкие иголочки. Я закатываю джинсы до колена и делаю еще пару шагов, держась за камень. Собака вдруг подрывается и, виляя хвостом, убегает к дороге. А через пару мгновений с той стороны выезжает машина, медленно взбирается на холм, поднимая вокруг себя облако пыли, и тормозит на самой вершине. Я напряженно смотрю на нее. Дверь открывается, и я сразу понимаю, что это за мной. Я увидел его раньше, чем он меня, но я не собираюсь идти ему навстречу или убегать и прятаться. Я просто отворачиваюсь, продолжая разглядывать розовеющее небо. Шаги все ближе. Он все же меня заметил. Я весь напрягаюсь, жду, что вот сейчас он начнет орать, но он почему-то молчит. Подходит ближе, а потом, судя по звукам, садится на один из камней. Тихие гудки кнопок.
— Все нормально, я его нашел, — говорит он коротко.
Я чуть поворачиваю голову, чтобы понять, что он делает, но он просто сидит и даже не смотрит на меня. Достает сигареты, прикуривает. У меня уже ноги окоченели, но выйти — это обернуться и, значит, надо будет что-то говорить.
— И сколько вы будете так стоять? — спрашивает он. У него очень усталый голос. Я все-таки выхожу на берег и, стараясь не смотреть на него, надеваю носки и кеды.
Рыжая собака возвращается к нам, теперь уже заглядывая в глаза Климову. Он протягивает руку и чешет ее за ухом. Я невольно ухмыляюсь. Странная картина.
— Если честно, — говорит он, все еще трепля пса по загривку, — я так устал, что даже нет сил что-либо вам говорить. Скажу только, что вы — бессовестная скотина.
— Да пошли вы, — так же устало отвечаю я. — Мне плевать, что вы там обо мне думаете.
— Ну, то что вам на всех плевать, я уже понял. Можете не утруждать себя повторяя это столько раз.
Я цокаю языком и тоже достаю свои сигареты. Одну жалкую сигарету и под тяжелым неодобрительным взглядом прикуриваю.
— Кстати, если я вам так надоел, и… Как вы там сказали? От меня одни проблемы? Тогда, может, не стоило искать меня так усердно? Сказали бы, что не нашли.
— Действительно, как все оказывается просто! Что-то я сглупил… — говорит он язвительно. — Может, еще предложите мне вас сейчас в море утопить? Или как-нибудь сами справитесь?
— А что, идея, — я делаю вид, что ищу нормальный заход в море без преграждающих путь камней. Климов тяжело вздыхает.
— Может, хватит уже ломать комедию?
— О чем вы? Я ведь за вас беспокоюсь, вон вы как умаялись, искали меня, небось, целый день, без еды и воды. Я же вам жизнь хочу облегчить.
— Вы мне очень облегчите жизнь, если прекратите это фарс и сядете в машину. И да — я ужасно голоден, так что хотел бы успеть к ужину.
Меня вдруг пробирает на истеричный смех.
— К ужину, — повторяю я. — Охренеть…
— Боже, Дорохов, да по вам театральные подмостки плачут. Страна теряет великого актера.
«Тебе бы в кино сниматься! Нет, ты только посмотри на себя, что ты устроил?»
Такой знакомый голос звучит в моей голове, а я начинаю смеяться только сильнее.
— Прекратите истерику.
«Что ты истеришь, хуже бабы, честное слово!»
— О да, вы правы! Из меня бы вышел прекрасный актер, — я давлюсь смехом и понимаю, что он вот-вот действительно перерастет в настоящую истерику. Надо остановиться, но меня несет. — Вы все правы! Я ведь просто не имею права что-то чувствовать! Как я вообще посмел? Я ведь мужик, я всегда должен быть, как там? Сильным? Или отмороженным ублюдком? Я что-то забыл. Какого хрена вы за мной приперлись? Вы же сами мне сказали, что я только мешаю! Так и забили бы на меня!