— Да, это так.
— Да мне пофиг. Это все равно ничего не меняет. Да и… — я замолкаю. Мне не хочется произносить те горькие слова, что так и норовят вырваться. Нет. Мне стоит молчать.
— И что?
— Ничего.
— Слушай, я понимаю, твоя ситуация тоже не из простых, но я хочу, чтобы ты понял, что есть некоторые вещи… Просто ты не знаешь, как кто-то может отреагировать на твои действия. Я сорвался и наговорил лишнее…. Мне не стоило так поступать. Но я хотел донести до тебя, что сейчас ты попал в некую среду с уже установившимся балансом отношений. Понимаешь? Мы просто знаем, что можно, а что нельзя делать по отношения друг к другу и…
— Да. Вы все друг друга знаете. Я понял. И чужаку, вроде меня, конечно, никто ничего нормально объяснять не хочет. Это я тоже понял. Тогда просто оставьте меня в покое. Я устал от всей этой гребанной мистики, от этих недомолвок и загадок. Я просто буду держаться подальше, сидеть себе тихо и не рыпаться.
— Я не это хотел сказать.
— Я всегда многих бешу. Понятия не имею почему.
Сразу вспоминается, как меня пару раз колотили в старшей школе, просто так, потому что я как-то не так посмотрел, и как Седов набросился на меня…
— Ну не то чтобы бесишь… Учитывая твою историю…
— А что с моей историей? Что вы вообще обо мне знаете? Вы даже толком не говорили со мной. Ни вы, ни Даша. Вы только и говорите о том, что у меня все не так плохо. Что вы обо мне знаете?
Он чуть медлит, видимо, сомневаясь стоит ли говорить, может, наш разговор свернул в неудобное для него русло, но мне плевать.
— Я знаю, — начинает он, — знаю, что ты несколько лет назад потерял мать. Ты остался с отцом, но этой зимой вы попали в аварию. Ты поэтому не хотел ехать в машине, я правильно понял?
— Машине… — тихо повторяю я, — это все? Глубоко копнули, — я не могу сдержать ироничной усмешки. — Моя жизнь в двух строчках. Мама умерла, остался с отцом… Черт, — я беру попавшийся под руку камушек и со всей силы бросаю его в темноту. Судя по звуку, он так и не долетает до воды. — А потом меня сдали в интернат. Лучше бы он это сделал. Может, тогда я бы сошел за своего. Была бы история подостойней.
— Не стоит так говорить, — Климов чуть суровеет.
— Да какая разница, он все равно меня бросил.
— Умер, не значит бросил.
— Ха! — я улыбаюсь, — так вы думаете, что я тут по поводу смерти моего папочки страдаю? Да мне плевать. Я же говорю — он давно меня бросил. Ему на меня всегда было плевать, я уже давно смирился. Его смерть, по сути, ничего не изменила. Разве что теперь я живу не в своей квартире, а здесь.
— Что ты имеешь в виду? — Климов становится все серьезнее, а мне, наоборот, даже весело.
— Да ничего. Просто я никогда ему не был нужен, вот и все. Я ведь только доставляю лишние проблемы. Да во мне все не так! Я никогда не веду себя так, как надо, все делаю не так. Вы бы с ним нашли общий язык. Он тоже вечно говорил, что я — истеричный мальчишка. Что мне бы больше подошла карьера актера… И так далее.
— Но он ведь не сдал тебя в детдом.
— Да лучше бы сдал! А сам жил бы сейчас себе спокойно… — я замолкаю. Стоп. А вот об этом лучше не думать. Он сам во всем виноват. — Он… Не знаю почему он этого не сделал, может, боялся, что люди скажут. Мы и до смерти мамы не особо ладили. Она… Он всегда говорил, что она слишком меня опекает. Что я вырасту девчонкой. Они вечно из-за этого ссорились.
— То, что он так говорил, не значит, что он тебя не любил.
— Ой, вот только не надо мне сейчас рассказывать, что это такое проявление любви. Он меня всегда стеснялся.
Климов молчит какое-то время, может, ждет, что я сам заговорю, но так и не дождавшись, говорит:
— Расскажи.
Рассказать? Ему? Вряд ли это хорошая идея. Но с другой стороны, эти его сухие слова о моей «истории». Возможно, я опять ошибаюсь, но, может, если я расскажу, он хотя бы отстанет от меня?
— Он всегда меня стеснялся, — повторяю я. — У его коллеги было двое сыновей, один ходил на кикбоксинг, другой велоспортом занялся. А я книжки читал. Детские сказки, так он это называл. Это его раздражало. Он говорил, что я вечно прячусь за мамину юбку… Когда она… Когда она заболела, они решили ничего мне не говорить. Точнее я видел, конечно, что с ней что-то не так. Мама говорила, что все будет хорошо, что она выздоровеет. Она не хотела меня расстраивать. Но лучше бы сказала. Он молчал до самого конца. Просто взял и отвез меня к бабушке. Сказал, что заберет через неделю. Но он не приехал. Я слышал, как они говорили по телефону, но со мной он говорить не хотел. Вначале бабушка меня успокаивала, говорила, что все хорошо, но через три недели я уже просто ей не верил. А потом… — я чувствую, как к горлу подкатывает комок. Но я не хочу молчать. Я хочу объяснить, что бы он понял, наконец! — Потом он позвонил и сказал, что мама… умерла. Он даже не приехал за нами, попросил какого-то с работы. М-мы приехали домой, а там уже поминки. То есть похороны уже прошли. Он позвонил после них. Я никогда его за это не прощу. За то, что он так и не позволил мне попрощаться с мамой, за то, что даже не сказал, что происходит! Когда я все понял… У меня случилась истерика, а он наорал на меня, отвел в комнату, чтобы меня не видели. Я не помню точно, что он говорил, но там было что-то вроде того, что я должен держать себя в руках и…