— Привет, — он вдруг здоровается со мной и заходит в лифт, а я, как зашуганный зверек, проскакиваю мимо, скрываясь за поворотом. Ну что за глупость? Постукивания лифта стихают и в коридоре снова становится тихо. Из-за этого каждый мой шаг кажется громким и я стараюсь ступать потише, где-то в районе солнечного сплетения все снова сжимается. Я делаю пару вдохов и выдохов. Может его и не будет здесь? Я подхожу к двери и, зажмурившись, стучу, чтобы не передумать. Тихо. Наверное, его действительно нет. Я уже разворачиваюсь, чтобы как можно быстрее уйти, когда слышу тихий стук, будто что-то упало. Дверь резко распахивается, мне в нос опять ударяет запах табака.
— Ну что еще? — я замираю и вытягиваюсь как сурок, только вот у меня под ногами нет никакого пути к отступлению. Климов сейчас такой же, как при нашей первой встрече, весь помятый, всклоченный, глаза красные. — А, это ты… — говорит он, видимо, ожидая увидеть кого-то другого. Сегодня у него голос ниже и более хриплый, и еще я вдруг понимаю, что через плотную завесу запаха сигарет, от него исходит еще какой-то. Резкий, острый, я не могу дать ему название, но почему-то в голову приходит, что это запах боли.
— А я… Я просто… У вас голова болит? — я не знаю, что сказать.
Он устало трет глаза, потом сильно сжимает пальцы на переносице и говорит, явно через силу:
— Ты что-то хотел?
— Я, да нет, ничего серьёзного. Извините.
Я чуть отхожу, думая, что он сейчас же захлопнет дверь, как и в прошлый раз. Но он все еще не убирая руку от лица, сощурившись, смотрит на меня.
— Сходи на второй, — сипло говорит он, — найди там кого-то из персонала.
— Мне кого-то к вам позвать? — спрашиваю я. Неужели ему так плохо?
Мне кажется, он на пару мгновений забывает о головной боли, смотрит на меня удивленно. А потом даже слегка улыбается.
— Повязки смени, балда.
Вот же ж. Я и забыл зачем, вообще, приходил сюда. Он еще раз оглядывает меня с головы до ног.
— Ну и, думаю, на кухне тебе на этой неделе делать нечего, — заканчивает он и закрывает дверь.
Уже подходя к лифтам, я вдруг понимаю, что тоже слегка улыбаюсь. «Чему интересно ты радуешься?» — спрашиваю я себя.
***
В столовой без Бурова, Алисы, Даши, и даже без Влада, как-то очень пусто. Мне неуютно сидеть одному, кажется, что все только и делают, что на меня пялятся. Климов тоже не показывается, и я все никак не могу перестать думать о том, что почувствовал, когда ходил к нему. Он говорил, что такое периодически случается, но все же неужели это никак нельзя облегчить? А еще меня не оставляет назойливая мысль, что на этот раз именно я послужил причиной его приступа. Еще бы, если он искал меня целый день, то выходит тоже не спал практически сутки. Да и разговоры эти. Как бы там ни было, как бы он себя не вел, но мне кажется, что рассказывать такие вещи о Даше, Владе и особенно о себе, хоть он и сказал всего-то пару слов, но… Вряд ли это было приятно. Что, если ему стало хуже именно из-за этого? А вот мне стало, наоборот, — легче, но от этого еще сильнее стыдно.
Когда Климов и на следующий день не появляется на завтраке, мое чувство вины только усиливается. И в то же время я очень сомневаюсь, что мои переживания и беспокойства как-то ему помогут, особенно если я опять вздумаю наведаться к нему. Чтобы хоть чем-то себя занять, я решаю пройтись на улице.
После завтрака здесь практически никого нет, у кого-то занятия, у кого-то процедуры, только несколько взрослых в рабочей одежде копаются в клумбе напротив главного входа. Женщина стоит неподалеку, раздавая указания, где посадить цветы и какие кустарники надо подстричь, а двое мужчин (один пожилой, другой помоложе), молча выполняют ее указы.
— Степ, надо бы еще вот там подстричь, — говорит она и опять называет какие-то растения, неопределенно указывая рукой куда-то в сторону. Пожилой мужчина с седыми усами кивает, при этом не выпуская изо рта смятую сигарету. Парень помоложе закатывает глаза, пока женщина на него не смотрит.