Не знаю. Я не знаю таких людей. Все, кого я когда-либо встречал, так и живут. Просто у каждого своя река, со своим количеством водоворотов и водопадов. И все, кого я знаю сейчас — они такие же.
Сейчас мне кажется, что я могу понять Седова, что он чувствует. Если его изнутри рвет та же пустота, та же отчаянная обреченность, если он точно так же, только будучи на самой грани, чувствует себя живым и не может это прекратить… Я не могу из слабости, а он просто не может.
Черт, какой же я все-таки идиот. Почему я не послушал Климова? И наговорил столько всякой ерунды Даше? Не знаю, как теперь смотреть ей в глаза, когда она вернется.
И в то же время, я все никак не могу справиться с этой глупой детской обидой, что меня никак не хотят признать за своего.
Я до сих пор не понимаю, как это вообще — найти друга. По каким законам это происходит? Когда уместно о чем-то говорить, а когда нет, я не знаю. Может, во мне просто нет той необходимой детали, которая в нужный момент подает тебе сигнал — «Вот, смотри, это твой человек.» Было бы гораздо проще.
Могли бы они стать моими друзьями — Даша, Алиса, Оля, или даже Влад и Климов? Или правильней спросить, мог бы стать для них другом я? Что я могу им дать? Не знаю, раньше всегда казалось, что у меня нет ничего, что я мог бы предложить. Что я недостаточно интересен, недостаточно крут. А сейчас мне кажется, что проблема вовсе не в этом, а в том, что я просто никогда не хотел давать что-то взамен. Или не знал, как это сделать и что вообще нужно давать. Может Климов и прав, хотя он и извинился за свои слова, но я ведь действительно очень много думаю о себе. Вот даже он, хоть и рычит и ругается, но все равно умеет проявлять, пусть и порой агрессивную, но заботу. Он ведь столько раз мог просто наплевать на меня. Или Даша и Алиса. Сколько раз они сами подходили ко мне, а я до сих пор так мало о них знаю.
Я как-то писал в дневнике про Леньку, моего приятеля из школы. Да, мы не были закадычными друзьями, но по его ли вине? Да, мы болтали о всякой ерунде. И потом после школы, ведь он звонил и не раз, предлагал встретиться, но я почти всегда отказывал. А сам я почти никогда не писал и не звонил. Мне почему-то казалось это стыдным, неловким, будто я навязываюсь, и что ему это будет не нужно, что он не поймет, а потом я говорил себе, что и мне это не больно-то надо.
Я вообще всегда общался с людьми чисто ситуативно — если мы рядом, то да, а если нет, то и ладно. Но, на самом деле, мне всегда хотелось, чтобы бы в моей жизни появился хотя бы один человек, который бы меня выслушал, которому было бы не все равно, что со мной. Но при этом сказать об этом кому-то вслух, попросить — никогда, это же стыдно. Может, дело в том, что я просто трус? Всегда боюсь, что меня не примут и потому заранее пытаюсь отгородиться от людей, даже тех, кто оставался рядом? Как Сашка, как Леня… Ведь так проще — если ты так и не сблизился с человеком, расставаться будет гораздо проще. Видимо, я слишком хорошо усвоил только один урок, что терять — слишком больно. А расставание все равно случается рано или поздно.