Но даже если я сам виноват в том, что я совершенно один, я не знаю где найти силы, чтобы переломить это. Меня словно несет бурный поток. Кругом ничего не видно, ты то погружаешься в мутную воду, то на пару секунд всплываешь на поверхность, но только чтобы сделать пару глотков воздуха, а потом тебя снова бросает на камни, бьет обломками веток. Мне так хочется вырваться, чтобы кто-то подал мне руку…
Руку? Понятно. Я улыбаюсь пришедшей мысли.
Признай, ведь тогда, два дня назад, когда ты стоял в той бухте в холодной воде, ты ведь был рад, что Климов приехал. Что он нашел тебя, а потом сказал это «расскажи». Сбежать для того, чтобы кто-то тебя нашел, даже так, просто потому, что потом придется отвечать за твою пропажу. Сбежать, чтобы тебя нашли и потом не пришлось возвращаться домой одному… Как ребенок, честное слово.
Чтобы кто-то подал тебе руку, прочитал твои мысли; и тебе не нужно было бы мучительно подбирать слова, не зная, как начать разговор о том, что тебя действительно волнует. Мне всегда хотелось, чтобы такой человек появился сам собой, и чтобы мне не пришлось ничего объяснять. Глупо, не правда ли? Столько раз говорить о том, чтобы кто-то не лез в твою голову и при этом именно этого и хотеть.
Только вот заслужил ли я эту самую руку?
***
Я выхожу из лифта на своем этаже, намереваясь опять скрыться в своей комнате, но прямо там, на площадке, встречаю Димку. Он сидит на диване, низко склонившись над чем-то, а когда поднимает голову, услышав стук двери, я понимаю, что у него на коленях лежит гитара.
У парнишки сейчас какое-то бледное лицо, он весь словно потускнел, даже улыбка поблекла.
— Смотри, — говорит он грустно, указывая на инструмент.
Я подхожу ближе и вижу, что по медово-золотистому корпусу пошла глубокая трещина.
— Это Дашина? — желание немедленно уйти опять нарастает. Это ведь тогда из-за меня она упала.
— Ага, — Димка дотрагивается до струны, звук выходит каким-то глухим и пустым. — Даша привезла ее с собой, — продолжает он, вовсе не жалея меня. — Бедная, — он ласково гладит ладонью корпус, будто это не инструмент, а живое существо у него на коленях.
Я молча стою, не зная что делать. Уйти как-то неловко, стоять тоже.
— А ее можно как-то починить? — наконец спрашиваю я.
— Не знаю. Я не умею.
— А что, если ее заклеить? — я не могу оставить мысль, что инструменту уже ничем не помочь.
Димка поднимает голову и в его глазах загорается надежда.
— Можно попробовать.
— Вряд ли станет хуже, — я пытаюсь улыбнуться.
Почему-то сейчас мне это кажется очень важным. Я будто хватаюсь за соломинку. Хоть что-то я могу, если не изменить, то хотя бы попытаться исправить?
— Только чем? — Димка, видимо, тоже загорелся моей идеей.
— Ну скотч тут вряд ли подойдет, клей, наверное, тоже…
— Может пойдем к дяде Мише? Это наш завхоз, — предлагает Димка.
Завхоз обитает на первом этаже главного корпуса. У него именно такая комната, какую я себе и представлял — куча хлама, точнее сломанных, но так и не починенных вещей, стулья, мотки проводов, инструменты, разные банки с краской, метлы-грабли, в общем, запасы на все случаи жизни. Дядя Миша — высокий, полноватый мужчина, с редкими светлыми волосами, улыбается Димке, на меня смотрит немного удивленно, но тоже приветливо. Он чем-то напоминает мне моего соседа, его теску. Мы показываем ему гитару.
— Мда, — цокает он, разглядывая трещину. — Нехорошо получилось… Я Дим, тоже в таком не очень разбираюсь, — с сожалением говорит он. — Хорошо, что хоть трещина не через весь корпус пошла, а сбоку. Но тут, понимаешь, кусочка не хватает. Сюда бы что-то вставить, заклеить, может, тогда получится.
— А что вставить? — спрашиваю я.
— Ну деревяшку какую-нибудь, только тонкую. А из какого она дерева, вы знаете? Сюда бы такое же…
— Из сосны, — тут же отвечает Димка. — Мне Даша говорила.
— Сосна, это хорошо, у меня как раз есть такие деревяшки, — дядя Миша подходит к окну, заглядывая внутрь корпуса, — Ага, — потом пыхтя роется в столе, наконец найдя моток желтого бумажного скотча.
— У вас руки-то потоньше, — говорит он, протягивая мне скотч. — Хотя струны все равно надо будет снять. Смотри, тут, изнутри заклеишь, чтобы потом внутрь ничего не попало, — поясняет он.