Климов сворачивает с дорожки, и у меня не остается сомнений, что мы идем именно к бассейну.
— В общем, тут ему вроде как лучше. Да нет, лучше.
Мы наконец подходим к бассейну. Климов садится на одно из старых сидений, а я на привычное место на бортике. Какое-то время мы молчим, а потом Климов чуть усмехаясь говорит:
— Вот видишь, и тут достаточно мест, чтобы скрыться от людей. Необязательно через забор лезть.
— Да понял я, — говорю, стараясь не смотреть ему в глаза. — Как ваша мигрень?
— Прошла, как видишь.
Мы опять молчим. И зачем мы сюда пришли?
— А вы не знаете, когда они вернутся, ну Даша с Буровым и Алисой?
— В субботу. Послезавтра. Мне сегодня утром звонили, — Климов откидывается на сиденье, вытягивает ноги на бортик бассейна и поднимает голову вверх. Интересно, он сейчас выглядит таким расслабленным… — Краткая эйфория. — говорит он. — После того как два дня подряд хочется отрубить себе голову, чтобы не мучаться… Когда эта дрянь наконец проходит, можно даже немного полюбить этот мир.
Прямо над ним в навесе небольшая дырка, через которую видно сосны и небо, в нее сейчас заглядывает луч и падает ему прямо на глаза. Он жмурится и глубоко вздыхает. Я только сейчас замечаю, что он, в отличие от многих взрослых, работающих здесь, несмотря на седину и морщины, все равно выглядит моложе. Может, дело в худобе, а может, это из-за того, что он живет бок о бок с такими, как Даша, Влад и… Я вдруг понимаю, что слишком громко думаю, и что он, скорее всего, все это слышит.
— Да, думаешь ты громко, — отзывается он, не меняя позы.
— А вы не слушайте.
— Слушай, хватит уже мне выкать и по фамилии звать. Можно просто Костя, меня тут так все зовут, — он приподнимает голову. — Может ты не заметил, но здесь вообще это не принято. У Бурова правило, чтобы все общались на «ты». Как семья.
— Вы же сами так начали! — возмущаюсь я, но он это игнорирует и продолжает:
— К тому же, не такой уж я и старый. Мне всего-то… — он чуть задумывается, будто подсчитывая. — Тридцать девять.
— Старик, — бурчу я. — Это вдвое больше чем мне.
— Тогда тем более хватит пререкаться, — говорит он, снова откидываясь на спинку.
Я отворачиваюсь, разглядывая дно бассейна. И как с ним нормально общаться? Все же это ужасно неуютно, когда любую твою мысль могут прочесть.
— Ладно, — говорю я. — Я буду на «ты», но тогда — не будешь читать мои мысли. И на этот раз я абсолютно серьезно.
— Хорошо. Но ты преувеличиваешь мои способности, — говорит он наконец садясь нормально.
— То есть?
— Как ты представляешь себе мысли человека? Как передачу по радио?
— Ну, Даша что-то такое говорила…
— Ага, если бы, — он фыркает, — люди чаще всего думают образами, вспышками хаотичных картинок и все это пролетает с ужасной скоростью. Чаще всего это вообще бессвязные, понятные только самому человеку вещи. Адская смесь эмоций, воспоминаний и так далее. Разобраться в этом хаосе практически нереально. Я могу что-то понять, только если человек конкретно что-то обдумывает. Вот прям сидит и думает. Но это бывает редко. Вот ты, например, у тебя в голове такой же бардак, как и у многих. Я не вижу то, что у тебя в голове происходит, не понимаю, что ты чувствуешь. Только какие-то отрывки. Я говорил Даше, что слышу это как прерывающиеся каналы, обрывки каких-то фраз, слова. Когда я еще не знал, что с этим делать, я чуть с ума не сошел. Ладно, если рядом с тобой только один человек, но если их несколько — это просто кошмар. Сейчас я умею просто не слушать, убирать это в дальний угол, ну как если ты постоянно слышишь шум машин и постепенно перестаешь его замечать. Но это все равно влияет и рано или поздно как-бы накапливается, и приходят мигрени.
— Но ведь так получается, что вы… эм, ты и не знаешь, что думают люди.
— И да и нет. Вот если ты, например, сидишь и обдумываешь, как бы задать какой-то вопрос, и крутишь его в голове и так и сяк, тогда да, я его услышу.
— И какой в этом толк?
— А черт его знает! Никакого. Ну разве что я, может, пригодился бы в аэропорту, например, отслеживать каких-нибудь террористов. Но и это сомнительно, так как помимо одного придурка со взрывчаткой, там будет еще несколько сотен злых, усталых и постоянно думающих существ. Я уже давно не могу нормально посещать такие места.
— А здесь? Тут же тоже много людей.