— А у тебя есть?
Мы обходим корпус кругом, но как-то неосознанно все равно опять сворачиваем к пустому бассейну.
— Я смотрю, тебе здесь понравилось, — замечает Костя, занимая то же место, что и вчера.
— Ага, — я сажусь на бортик, только на этот раз рядом со столбом, опираясь на него спиной. — Мне всегда нравились такие заброшенные места.
— М?
— Ну знаешь, недостроенные здания всякие, такое…
— Рядом с моим домом такого не было. А если и было, то все закрывали заборами и была охрана с собаками.
— А ты откуда вообще?
— Из Кенигсберга, то есть Калининграда.
— Ого… Далеко.
— Правда, мы потом перебрались в столицу.
— Круто…
— Да ничего крутого. Тут гораздо лучше. А ты что, все детство по пустырям лазил?
— Ну не все детство, — я улыбаюсь. — Когда в центре города жили, там такого не было, да и… В общем, все по-другому было. А потом мы переехали на окраину, я пошел в другую школу и там уже познакомился с ребятами из старших классов. Они меня как-то пригласили… Знаешь, недалеко от реки было такое здание, этажей девять. Пустая бетонная коробка, с торчащими отовсюду арматуринами, заваленная мусором, среди которого даже шприцы встречались. Со стенами, изрисованными граффити, пустыми шахтами лифтов и кое-где отсутствующими лестницами. И не было ни забора, ни собак.
— Кошмар. И вы туда ходили? — Костя морщится, но даже несмотря на это, я вижу, что ему интересно и продолжаю говорить.
— Ага. Старшаки приносил туда сигареты и пиво. У них там было что-то вроде базы. Я тогда впервые это и попробовал. Мне нравилось там бывать. Было так просто — достаточно взять в руки сигарету, и ты уже свой. Хотя и не сказать, что те ребята были моими друзьями… Мы жгли костры из мусора, пару раз к нам присоединялись ребята уже окончившие школу. Я помню, как один парень с такими, знаешь, длинными нечесаными волосами, в затертой косухе, играл на гитаре песни с матами и рассказывал страшные истории, как по ночам здесь орудуют бомжи-наркоманы, как они ловят и едят кошек и собак, и сбрасывают их кости в колодец. Но я в это не верил, — я улыбаюсь этим странным, не сказать, чтобы веселым, но и не таким уж грустным воспоминаниям.
Я запрокидываю голову, разглядывая темные от сырости доски, с широкими щелями.
— Если честно, там было хорошо. Лучше, чем в школе или дома. Я иногда приходил туда один. Знаешь, мне нравилось представлять себя героем фильмов про конец света, разгадывать настенные письмена, граффити; вылезать на самый верх по железной лестнице, прикрученной к стене. Там было довольно высоко, так что при взгляде вниз кружилась голова. Но все равно было круто. Хоть и страшно.
— А когда это было?
— В девятом-десятом классах.
— Школу, небось, прогуливал, — Костя даже не спрашивает.
— Ага, еще как. Я тогда мог неделями не появляться.
— А отец?
— Да он… Ну знаешь, как это бывает? Вначале я в школе говорил, что болел, даже какие-то записки делал, типа от отца. А потом моя классуха встретила его в городе. Все выяснилось…
— Понятно.
— Он мне тогда позвонил и прямо по телефону наорал. А я решил, что домой не приду. Сидел на крыше до самого утра… Оттуда было видно рассвет. У меня из квартиры ни рассвет, ни закат не было видно, солнце просто за дома заходило.
— И не страшно было?
— Да не особо. Если честно, не помню… Я вообще немного смутно помню и что тогда было, и раньше. То что-то всплывает, то туман. Но ты вообще-то был прав. Ну по поводу того, что я из таких, кто из дома бегает. Я потом еще раза три сбегал.
— И все туда же?
— Ага.
— И отец не знал где ты был?
— Я пару раз говорил, что у друга ночевал, Леньки, но его предупредить забыл, и отец все выяснил, да еще кто-то ему сказал, что видел меня в компании каких-то подозрительных ребят. Ну и когда мы ссорились, я проговорился… Он сказал, что я чокнутый. После этого за каждым моим шагом следил: из школы — сразу домой; зайти к соседке, чтобы та сама ему позвонила; учить уроки под надзором. Жесть, короче. И так до универа. Хорошо хоть Сашка была, иначе я бы чокнулся. Это дочка соседей этих.
Костя молчит. То ли ждет, что я дальше буду говорить, то ли просто о чем-то думает.
— Что, тоже думаешь, что я ненормальный?
— Да нет. Я и похуже видел, — он слегка улыбается.
— Это хорошо еще, что я ему не сказал, как один раз вообще на самом краю сидел.
Улыбка Кости быстро исчезает.
— Да нет, — я машу рукой. Блин, и зачем я сказал? — Я не собирался прыгать, ничего такого, — я пытаюсь оправдаться, и Костя, кажется, немного расслабляется. — Просто нравилось.