— Привет, Дейзи! — воскликнул он, улыбаясь своей неповторимой вопросительной улыбкой. После чего обнял меня и ткнулся носом в мою шею, совершенно как животное, обнюхивающееся с потенциальным партнером. В это мгновение я осознала, что Энди до сих пор остается едва ли не сексуальнейшим из моих знакомых.
Энди предложил зайти куда-нибудь выпить, я согласилась и по дороге успела освежить в памяти историю нашего с ним романа. Мы познакомились с Энди на открытии какой-то выставочной галереи. Он тогда работал художественным редактором в глянцевом журнале. Мне было двадцать семь, и я мгновенно поняла, что такого сексуального излучения еще не встречала. Сравнивать с Джулиусом смысла не было, потому что с Энди меня ничто не связывало. Едва я увидела Энди, мне сразу же захотелось очутиться в его объятиях, испробовать его прикосновение. Да, конечно, его привлекательная внешность сыграла свою роль — золотисто-карие оленьи глаза, темные волосы, — но гораздо важнее было именно ощущение сексуальности, исходившей от него, как радиация. Когда я заметила Энди, он как раз рассматривал какую-то скульптуру, и по тому, как он нежно провел по спинке резной деревянной птицы, я поняла, что у этого парня обостренное чувство формы.
Сама презентация была как все затеи такого рода — с фуршетом, состоявшим из крошечных канапе (рыба с картошкой), завернутых в газетные клочки, с йоркширским пудингом и острым соусом. Во всем чувствовались какая-то ирония и пресыщенность: и в официантах, одетых в черное, и в лакированных подносах, на которых теснились высокие бокалы с шампанским, и в дамах, которые чуть ли не качались под тяжестью начесов, подкладных плечиков и обильных украшений. Казалось, вся публика думает: «Ах, какие мы умные, раз достигли таких высот!» Казалось, все вечеринки и презентации для них уже одинаковы. Словом, это было дутое веселье и сплошной выпендреж. Публика напивалась, чтобы скрыть собственную пресыщенность и равнодушие, и уже не знала, чем бы еще похвалиться.
Когда Энди заговорил со мной, подойдя непозволительно близко — буквально дыша мне в лицо, — мы оба мгновенно ощутили, как между нами пробежала та самая искра, от которой мужчина и женщина внезапно чувствуют себя обнаженными друг перед другом. Мы куда-то проталкивались сквозь толпу, и вдруг Энди схватил меня за руку и потащил в туалет. Когда мы очутились наедине, он притиснул меня к стене, крепко обнял и тут же попытался поцеловать. Я много о чем сожалела в жизни, но больше всего до сих пор сожалею о том, что в тот момент поборола соблазн и не уступила ему прямо там же, в туалете. Вместо этого я решила отдать хоть какую-то дань приличиям — ну как же, мы же даже не были знакомы, — и отпихнула его. Энди посмотрел мне в глаза, рассмеялся, и мы оба поняли, что игра началась.
Энди была свойственна победительная уверенность в обращении с женщинами. Его манеры, то, как он мог обнять на людях, даже то, как держал за руку, свидетельствовали, что он заядлый ловелас, неизменно уверенный в победе. Да, разумеется, я поняла это сразу, поняла, что Энди трахает все, что движется, но какая мне была тогда разница, если я знала, что он выбрал меня?
Первые несколько недель нашего знакомства я была на седьмом небе от счастья, обмирала и таяла. Знала бы я тогда, какое сокрушительное поражение меня ждет! Потом Энди сообщил, что предыдущая его подружка беременна (он расстался с ней, еще не зная эту новость), и, выслушав его, я чуть не упала — мне показалось, что моя жизнь дала трещину, и небо из голубого стало черным. Все мои иллюзии относительно того, как я сумею укротить Энди и стать для него единственной (а сколько я фантазировала об этом!), мгновенно рухнули. Поскольку Энди и не намеревался возвратиться к матери своего будущего ребенка, мы с ним еще некоторое время общались; моя пристыженность и его чувство вины добавляли нашим отношениям перцу, придавали нашему роману остроту чего-то запретного. Но в ту ночь, когда у Энди родился сын, мы расстались.
И вот теперь мы сидели друг напротив друга в пивной и рассказывали каждый свою жизнь — честно и без прикрас. Энди ничуть не изменился, разве что седина появилась, да и то не в шевелюре, а в бровях. Итак, ему сорок семь, а мне тридцать девять, так что выходило, что разница в возрасте как будто уже и не такая огромная: теперь Энди уже не казался настолько драматически старше меня, а я не смотрела на него как юная неискушенная рабыня. В своих исповедях мы смеялись над собственными фиаско и признавали все свои ошибки. Меня поразило не то, что Энди сохранил сексуальность, но то, как красиво он заматерел. Успешная карьера сделала его еще увереннее в себе, а реальная жизнь придала умудренности — ведь теперь он был любящим отцом десятилетнего сынишки. Правда, образ жизни Энди по-прежнему вел холостяцкий и остался волокитой, но только в будни. Выходные он всецело посвящал сыну.