— Осмос — это нечто потрясающее, — без перехода начал он. — Знаешь ли ты, что, когда клетка делится…
И зачем мы тянем эту волыну, недоумевала я. Какой смысл изображать живую картину на тему «папа и дочка», если он меня в упор не видит, не слышит и, главное, не желает понять. Это что — общение?! Да, мы обмениваемся какими-то фразами, но они для нас ничего не значат.
Я встала.
— Извини, я больше так не могу.
Папаша наконец-то воззрился на меня в изумлении. Ага, задергался! Наконец-то мне удалось потрясти его, добиться хоть какой-то реакции!
— Но, Дейзи, как же ты уйдешь, если за обед уже заплачено? — промямлил он. — Целых семь фунтов девяносто девять пенсов.
Вид у него был по-настоящему обиженный. Ну да, по его понятиям бросить десятку на ветер — это значит потратить большую сумму. Пришлось мне сесть обратно. Я уронила голову в ладони, не зная, плакать мне или смеяться. Потом подняла голову и увидела — о чудо! — что папенька отложил вилку и внимательно изучает меня, не то чтобы встревоженно или озабоченно, но, скорее, с лабораторным интересом, как химик лакмусовую бумажку.
— Папа… — вздохнула я. — У меня такое чувство, будто ты вообще перестал меня понимать. Ты просто не знаешь, кто я. Зачем тогда нужны эти наши встречи? В чем их смысл?
— Смысл? Смысл… — задумчиво пробормотал папенька, точно пытаясь вылущить из этого слова тайный подтекст. — А что, у всего обязательно должен быть смысл? В науке это совсем не так. Порой мы не задаемся таким вопросом. Когда Майкла Фарадея однажды спросили… — Папаша поймал мой вопросительный взгляд и пояснил: — Фарадей, детка, — это изобретатель электричества. Так вот, когда его спросили, в чем смысл электричества, он парировал: «А в чем смысл новорожденного младенца?» Ловко. — Папенька восхищенно хмыкнул. — А вот когда этот же вопрос Фарадею задал сам Гладстон, ученый ответил: «Электричество можно обложить налогом!» — Он раскраснелся от удовольствия, заколыхался от смеха, и я невольно смягчилась.
— Пап, ты однажды сказал мне: «Дейзи, разница между нами в том, что тебя люди интересуют, а меня нет», — напомнила я. — Так вот, мне кажется, что ты не особенно мной интересуешься, потому что я человек. У меня такое ощущение, — я глянула папе прямо в глаза, — будто мы утратили всякую связь.
— Ты совершенно права, — гордо кивнул он, — люди мне неинтересны. — И ухмыльнулся так, будто только что сказал: «Семья для меня важнее всего, а профессиональный успех и признание коллег — дело десятое».
— Но как ты поддерживаешь отношения с людьми, если они тебе неинтересны? — спросила я.
— Я поддерживаю отношения с их работой, с их деятельностью. Мне интересны не люди, а художники, юристы, ученые…
— Да, но я-то как профессионал не бог весть что, так как насчет меня? Как насчет наших с тобой отношений? Они есть или их нет? — я говорила это, а сама понимала, что, по обыкновению, произвожу впечатление обиженной на весь мир. Дейзи, уже взрослая дама, и все равно это все та же я, как раньше, и даже еще больше.
Папа отпил воды из стакана — обычной воды, разумеется, на большее он не взошел, и сказал:
— Я восхищаюсь тобой, Дейзи, потому что ты всегда стремишься наладить с окружающими отношения, даже рискуя обжечься. — И продолжал своим обычным лекторским тоном: — С тех самых пор, как мы с твоей матерью… как бы это сказать…
— Развелись? — пискнула я.
— Да. С тех пор как мы с ней развелись, я стараюсь уклоняться от общения с просто людьми. Книги и теории кажутся мне надежнее. А вот ты всегда идешь на отчаянный риск, какими бы ни были последствия. Ты все время в поиске, потому что, судя по всему, любовь и подобные виды отношений для тебя очень важны. Такая настойчивость и отвага достойны восхищения.
Позже, по дороге к метро, я почему-то ощутила прилив необъяснимой эйфории. Да, мой отец не богач и не щеголь в полосатом костюме, галстуке от «Гермеса» и итальянских ботинках, ну и что? Да, он не осыпает меня комплиментами и чеками по первому требованию, и утритесь. Все равно он, как и мама, на свой чокнутый манер любит меня и напоминает мне об этом. А разве не в этом величайшая ценность родительской любви и заботы?
С Люси и Майлсом мы встретились в четыре пополудни на углу ее улицы.
— Как прошел ленч? — спросила она.
— Лучше, чем я ожидала. Папа старался вовсю, и я тоже. В кои-то веки.
На подходе к дому Люси мы с удивлением обнаружили, что на крыльце сидит прехорошенькая блондиночка в просторной блузке в цветочек. Люси застыла как вкопанная.