Однако кое в чем моя мама была права: я, как страус, прятала голову в песок, стараясь не осознавать катастрофичность своего положения. Но в какой момент осознаешь, что твои радужные мечты — это всего лишь радужные мечты, и смотришь в глаза суровой реальности? До какой черты мне надо дойти, чтобы перестать грезить и спуститься с облаков?
— Чего же ты ждешь? — мягко повторила мама.
Мне хотелось крикнуть: «Джулиуса! Я жду Джулиуса! Единственного мужчину, от которого у меня не только ноги подкашиваются, но и сердце замирает! Единственного, кого я полюбила еще до того, как встретила!» Но не могла же я сказать маме, что постоянно лелею в душе образ Джулиуса — чужого мужа, что он все время у меня перед глазами!
Я уставилась в окно на проносящиеся мимо поля. Дома я переоделась в линялую фланелевую пижаму, легла в постель с грелкой и долго рыдала в подушку — пока не промочила ее чуть ли не насквозь. И мне стало чуточку легче, потому что я излила подушке свое горе, выплеснула его, выплеснула свою немоту, оцепенение, ощущение собственной чужеродности в этом мире. И как я вообще живу, хожу, ем, разговариваю, когда моя душа оглушена разочарованием? Неужели я никогда не примирюсь с тем, что мой брак не сложился и распался? Я плакала и плакала и сама удивлялась, что мне до сих пор так больно. Но, честно говоря, я оплакивала не Джейми и не нашу совместную жизнь — у нас ведь никогда ее и не было. Я оплакивала Джулиуса и совместную жизнь с ним, которой у нас никогда не будет.
Через три дня мы с Джулиусом, как и договаривались, обедали вместе. Дело было в лаконично оформленном суши-баре, полном подтянутой холеной публики, и то, как толково и уверенно, по-хозяйски Джулиус заказывал блюда, то, как хорошо помнил, какие деликатесы я люблю (морские гребешки в кляре и омар), внезапно заставило меня увидеть ситуацию с предельной ясностью. С Джулиусом я чувствовала себя так, будто вернулась домой, но нельзя же было тешить себя иллюзиями. Сейчас мы словно оказались в каком-то особом измерении, где время остановилось, внутри какого-то волшебного и невсамделишного пузыря. Но мне не нужно было это прекрасное и нереальное настоящее. Меня больше волновало неведомое будущее — есть ли у нас с Джулиусом вообще будущее?
— Я больше так не могу… — вздохнула я.
— Как — так? — спросил Джулиус.
— Да вот так, — я показала на него.
— Так? — Он рассмеялся. — Учитывая, что у тебя есть приятель, это «так» звучит сомнительно.
Я тупо посмотрела на Джулиуса.
— Майлс, — напомнил он.
— Ах, Майлс. Он тут вообще ни при чем, как и Алиса. Ты прекрасно это знаешь.
Джулиус лишь улыбнулся.
— И не смотри на меня так! — попросила я. — Это нечестно! — Откашлялась и продолжала: — Знаешь, влюбляешься обычно по каким-то значительным причинам, но выражается любовь в мелочах. Обычно очень быстро запутываешься и перестаешь понимать, любишь ли ты причуды любимого человека, потому что они его, или любишь его из-за этих причуд. А я знаю лишь одно — что люблю тебя, Джулиус. Люблю, потому что за рулем ты держишься очень прямо и подаешься вперед, когда обгоняешь. Люблю за твои безупречные манеры. За то, что ты терпеть не можешь кориандр и обожаешь запах гардений. За то, что нас с тобой смешит одно и то же, и за то, как ты хорош, когда тебя застают врасплох и ты смеешься. А еще я люблю тебя за скрытность и тайную страсть к бабочкам и за то, что разведение бабочек — это, наверно, самое тонкое и нежное хобби в мире. Еще я люблю тебя за то, что ты, хоть и богат, но не страдаешь материализмом. За то, что ценишь бесценное — утреннюю росу на траве и кофе в уличном кафе солнечным днем и при этом у держишь у постели такую драгоценность, как яйцо Фаберже. Еще я люблю тебя за то, что с тобой никогда не бывает скучно и общения с тобой никогда не бывает много — наоборот, слишком мало. Люблю тебя за то, что ты — это ты. Но больше я так не могу, потому что жить без тебя не могу. У меня сердце разрывается.
Я перевела дух, откинулась на спинку стула и стала смотреть, как Джулиус аккуратнейшим образом складывает полотняную салфетку в квадратик. Потом он поднял на меня глаза и сказал: