В комнате появился он – мужчина в белом костюме. Он не отбрасывал тени, но был вполне реален. Он повторил ту же фразу, что и вчера:
– Приветствую тебя, пользователь. Введи код активации НБИ.
В этот раз я не испугалась и вступила с ним в разговор:
– Где мне получить этот код?
– Кодом активации является идентификационный номер вашего хоста. – На вопрос об НБИ я получила короткую справку: – НБИ означает нейробиологический имплантат.
– Что такое хост?
– С кем разговариваешь? – спросил Зак из-за спины. Он обошел комнату. Пройдя сквозь галлюцинацию, вручил мне дневник: – За мной числился должок. Держи и больше не теряй.
– Какой долг?
– Ты не проболталась, когда я сходил в самоволку. Я поговорил с отцом. Он не против, чтобы ты юзала дневник. Он твой. А теперь ответь, что у вас приключилось с Брюсом?
Я замотала головой.
Он схватил меня за плечи и потребовал выложить правду.
– Ну! Стейси все растрепала. Это правда?!
Я сжала кулаки, чтобы не разреветься. Пришлось сознаться, опустив мерзкие подробности, что Брюс взял меня силой. Чем дольше Зак слышал мой скомканный рассказ, тем сильнее он закипал. Я попыталась заверить его, что почти не обижаюсь.
Он вылетел из комнаты, а спустя мгновение донеслась возня и глухие удары. Командирский голос Чака и вмешательство Фроди прекратили драку.
– Достаточно! Мы с людоедами должны сражаться, а не убивать друг друга!
Проковыляла в залу. Мама сидела на том же месте, где и накануне, когда разделывали Макса. Взгляд у мамы был отсутствующий – такой пустой и безразличный. Рядом приютилась Труди. Голова Стикса возлежала на ее коленках. Когда я вошла, Дика даже не повернулась, продолжая всматриваться в темноту коридора. И только в Заке и Брюсе кипело остервенение.
У моего защитника из рассеченной брови хлестала кровь, а Брюс лишился передних зубов. Он сплюнул кусок десны с торчащим резцом и прошипел:
– Безоружный кусок дерьма! Ты проспорил мне дневную норму воды. Сьюзен подохла! – К акценту добавилось беззубая шепелявость.
Стейси не поленилась сказать мне на ухо гадость:
– Рано радуешься, ведьмочка! Он вернул твою колдовскую книгу, чтобы понравиться тебе и разозлить меня. Он вытрет о тебя свою спермокачку, как вытер ее об меня, а потом вышвырнет.
Даже перед смертью в ней говорило задетое женское самолюбие. Она строит планы, будто мы выберемся из этой передряги.
День тянулся долго и мучительно. Трупоеды заняли выжидательную позицию и не предпринимали попыток ворваться на нашу территорию. Они были сыты, и спешить им было некуда.
Понимание того, что шансов вырваться из западни нет, пришло сразу и всем. Чак перестал строить планы атаки, а Зак – побега; Фроди больше не ковырял стены в надежде найти потайной лаз или замурованный дымоход. Разговоры о религии стали главенствующими. Не было места шуткам, колкостям и анекдотам. Все разом заговорили о спасении души. В них жила надежда, что после смерти сознание сохранится или трансформируется в некую сущность. Я не могла заставить себя, как ни старалась, поверить в рай, перерождение, охапку девственниц на небесах или голографическую сущность бытия. Смерть в моем понимании – это прекращение страданий, затухание разума, темнота. Это как сон без сновидений, который никогда не кончится.
Вода закончилась. Бутылку умудрились растянуть на два дня. Тринадцать крышечек на человека в день. Стейси увидела в числе нехороший знак. Кто бы сомневался?
К невыносимому голоду добавился тошнотворный трупный запах. Слишком поздно я вспомнила о куске полиэтилена, которым можно было обвернуть покойника. Труп вытолкнули в коридор, а противопехотный еж немедля вернули на место.
Обрывочные мысли то и дело возвращались к призраку. Похоже, у меня от голода галлюцинации или я лишаюсь рассудка. Одеревеневшие пальцы и те с трудом удерживают фонтмастер. Пиши я обычной ручкой, почерк было бы не разобрать.
30 марта
Ночная атака была молниеносной, но обошлось без потерь и ранений с обеих сторон. Две группы нападавших штурмовали с разных сторон: одни долбили оконные щиты, – но это было скорее отвлечением внимания, – другие, прикрываясь ржавой автомобильной дверью как щитом, пересекли коридор и подцепили крюком подгнивший труп своей боевой подруги. Они не предпринимали попыток перелезть через противопехотный еж, их целью было мертвое тело, которое они уволокли с собой.
Три дня блокады позади. Обезвоживание и голод превратили людей в сонных мух, ползающих в полудреме. Почему воспоминания о еде притупляют остальные чувства? Редкие разговоры исключительно о еде, способах ее разделки и добычи. Попробовали питаться всем, что нашлось в пустых комнатах, помещалось в рот или жевалось: капли смолы с деревянных балок, ломтики краски, засохший клей, испражнения Стикса, ремни, лямки.