Я подозревала собачницу. Она могла усыпить Стикса отваром из водорослей, чтобы тот не учуял трупоедов. Однако, поговорив с ней и поваром, я уверена, что Стейси не виновна, так же как и Зак. Как бывший пленник, он никогда не пошел бы на сделку с трупоедами.
Идеальный кандидат на роль предателя – Дика. По ее увещеванию мы прибыли в Атланту. Стена скоро накроет город, а о Джоне Расмусе – ни слуху, ни духу. Стилски-младший знаком с ней давно, а за семь лет, что они не виделись, многое изменилось: она могла неоднократно поменять свой религиозный и нравственный окрас. За время, проведенное с нами, она ни с кем не подружилась, чтобы не испытывать угрызений совести, когда нас потрошили бы одного за другим. И как удачно она действовала в отряде «Бронь», ослабив защиту в Бирмингеме под предлогом вечернего обхода. Джон, появись он здесь и сейчас, смог бы обелить Дику, подтвердив, что это он послал ее за нами. Джон Расмус не придет. Он мертв. Бывшая послушница предала его, объединилась с трупоедами и пришла за нами.
Чтобы окончательно и бесповоротно доказать ее вероломство, завтра же пошлю ее в обход. Когда она вернется, ее задержат, а я самолично проверю расставленные капканы. Замечу хоть малейшее несоответствие или опознавательную отметину, скормлю ее Стиксу!
19 апреля
– Марта вернулась. Жаждет поговорить с тобой, – доложил Фроди. – Она наверху.
Свеча, горевшая с вечера, отбрасывала уродливую тень, заставившую меня поежиться. Уже давно рассвело, но в помещении без окон время суток не ощущалось.
От мягкой кровати тело с непривычки нестерпимо ныло. Открытый дневник лежал на прежнем месте, где я оставила его прошлым вечером.
Неспешно позавтракала консервированным мясом, запив глотком воды. Поднялась на последний этаж, который мы теперь называли «крышей». Очертания Стены, упирающейся в небесную высь, принимали угрожающий характер. Два-три дня, и сквозь Атланту промчится вихрь летящих обломков. На скорости в сотни миль в час метеоритным дождем он прольется на разоренный мегаполис.
Марта смиренно ожидала встречи. Скулы выпирали отвесными утесами на ее высушенном обгорелом лице. Впалые глаза слезились. Подбородок подпирали две обвисшие тяжки. Она заметно постарела.
– Дори, девочка моя! Прости меня. Прости. Поверь, я не посмела бы причинить тебе вред. Когда была больна, наговорила ужасных вещей. Я не такая!
– А какая?
– Раскаявшаяся. Одинокая. Труди и Сью умерли. Не бросай меня…
– Тебя никто не прогоняет, – прервала я стенания. – В этом небоскребе полно помещений – занимай любое. Можешь остаться и помочь нам с антенной.
– Дори, ты ненавидишь меня. Презираешь. Да, я заслужила неприязнь, но дай мне шанс исправиться. Хочу умереть со спокойной душой, зная, что не таишь на меня зла.
Она рухнула на колени, прильнув лицом к моему животу.
Ну как объяснить, что я не обижена? Я попросту безразлична к ее переживаниям и боязни одиночества. Меня не трогает ее мольба. Да, я могла бы разыграть обиженную дочь, дарующую прощение своей раскаявшейся мамаше, внушив ей ложные чувства родственной близости. Но зачем притворяться? К чему ломать трагикомедию, с потугой натягивая маску добродушия? Упасть, уткнуться в ее лохмотья, повсхлипывать и притвориться, что ничего не случилось? Нет!
– Отпусти меня!
Она не разжимала хватку. Я оттолкнула ее и отошла подальше. Она упала. Мне стало тошно от ее слез, от того, что она села в молитвенную позу. Столько дел, а я трачу драгоценные минуты впустую.
– Ты будто зачерствела изнутри, – сказала Марта сдавшимся голоском.
– Я прозрела.
Подошел Зак. Он приобнял меня и сообщил, что Дика пропала. Удивился, что тут делает Марта.