П. Марков черен, Виленкин сконфужен. Оля напряжена.
Днем, проходя по Пречистенке, зашла к Ермолинским, сидели тихо втроем, как вдруг за стеной раздался шум голосов, лай собак.
Выяснилось, что там собралась почти вся «Пречистенка». Когда я взглянула в ту комнату — зашаталась! Сидят почему-то в шубах семь женщин… Не люблю я этого круга, да и меня там не любят.
Днем была в дирекции Большого театра, а Миша в Большом. Видела Якова Л. — у него был сердечный припадок накануне. Разве так можно работать?
Потом поехали в машине Мчедели — Мелик, Мчедели и мы — в Химки (вокзал). Там пообедали, погуляли и вернулись в город.
Вечером были на «Раймонде». Я, к сожалению, попала только ко второму действию. Говорили, что в первом Семенова танцевала удивительно! Но и то, что я видела, было прелестно. Мы с Мишей долго хлопали ей из ложи Б, и она нам кланялась. В зале стояли после конца балета около получаса, непрерывно вызывая ее.
Потом там же в Большом был показан фильм «Ленин в 1918 году». Звук не был налажен, и потому текст пропал совершенно, я не поняла ни слова, смотрела, как немой фильм. Художественно — это, конечно, невероятно слабо.
Получили ответ от Кельверлей. Оказывается, это не ее постановка, а некоего Branson Albery, к которому она и советует обратиться.
Миша в Большом, слушает «Руслана». Сережка с Лоли на «Пади серебряной». Я одна дома. По радио — концерт Лемешева. Очень приятно поет — и музыкально и толково.
Ну, утро!.. Миша меня разбудил словами: вставай, два письма из Лондона! Ты прочти, что пишет Кельверлей!
А Кельверлей прилагает ответ Куртис Брауна, который она получила на свой запрос ему. Оказывается, что К. Брауну была представлена Каганским доверенность, подписанная Булгаковым, по которой 50 % авторских надлежит платить З. Каганскому (его парижский адрес) и 50 % Николаю Булгакову в его парижский адрес, что они и делали, деля деньги таким путем!!!
Мы с Мишей как сломались!.. Не знаем, что и думать!
Отправили телеграмму в Лондон — Куртис Брауну — задержите платежи.
Кроме того — благодарственное письмо Кельверлей.
Но что это?!
Вечером у нас — Борис Эрдман, Хмелев и Гриша. Пришел еще один приезжий из Киева — знакомый Мишин профессор, но просидев недолго, ушел, взяв, конечно, письмо Феде Михальскому, чтобы устроить ему билеты в МХАТ.
Хмелев рассказывал с чьих-то слов, что было заседание Художественного совета при Комитете искусств, с которого Таиров ушел с гордо поднятой головой, так как там говорилось, что театры должны сохранять свое лицо, что нельзя все театры «под МХАТ» причесывать, что Камерный театр был хорошим театром, Жирофле-Жирофля и так далее.
Потом Хмелев говорил, что он с кем-то из комитетских говорил о «Беге».
Поужинали хорошо, весело. Сидели долго. Но Гриша! Битков форменный!
Отправили в Лондон Куртис Брауну телеграмму — письмо с заявлением, что никогда такой доверенности М. А. не подписывал, вопрос — какой же документ предъявил Каганский, просьба сохранить авторскую часть поступлений, не высылать никому. Что получится из всего этого?
Письмо от Дунаевского, полное уверений в том, что скоро мы услышим первые картины «Рашели».
Миша вечером у Ермолинских.
Вчера позвонил и пришел Николай Эрдман. Засиделись, как обычно, до пяти утра.
Миша пришел из театра измученный душевно. Самосуд хочет свалить на него ответственность за балет «Светлана». Миша предупреждал, что в настоящем виде балет нельзя пустить. Балетная группа постановщиков «Светланы» стала бегать от него. А Самосуд не хочет сам запретить, а хочет, чтобы все это легло на Мишу.
Утром звонок руководителя Детского театра — просьба дать «Дон-Кихота». Не дали, конечно. До Вахтанговского никуда Миша не будет давать. Да вряд ли и после. Тем более, что для детского пришлось бы перерабатывать.
Сегодня Миша перед спектаклем («Князь Игорь») в Большом и перед вторым действием «Онегина» в филиале говорил несколько слов о Шекспире. Говорил минут по 8–10. В филиале и встретили и проводили аплодисментом, слушали внимательно. В Большом — холоднее. Оркестрантам и тут и там очень нравилось, улыбались в смешных местах.