Николай Робертович подписал, наконец, договор на свой киносценарий. Борис очень доволен своей работой (найденным при этой работе новым) — над 1812 г.
Мы сидели на балконе и мечтали, что сейчас приблизилась полоса везения нашей маленькой компании.
Звонок Ольги — была, оказывается, неделю у Немировича на даче. Дача — в парке, с проведенной горячей водой, изумительной обстановкой. Обслуживающий персонал — пять человек.
— Вл. Ив. не может, ему не по средствам, он сегодня подает заявление, отказывается от дачи (пожалованной к 40-летию).
Она же о переговорах с МХАТом:
— Мне Виталий все рассказал… у вас тут события такие… Я его спросила — часто ли ты взмахивала ресницами?..
Потом звонок Виленкина: высылаю человека с договором. Калишьян уж подписал его, надеемся, что М. А. тоже подпишет.
Звонок некоего Рафаилова, Иосифа Артемьевича, — я директор студии Станиславского, последние его ученики… Просим, чтобы М. А. дал свою последнюю пьесу нам. Мы слышали, что он не очень хочет заключать договор с МХАТом.
Виленкин прислал договор. Подписать нельзя из-за одного пункта: автор обязуется сделать все изменения, дополнения, которые МХАТ найдет нужным — что-то вроде этого, то есть смысл такой.
Вечером у нас Борис. Пришел с конференции режиссеров, рассказывал, что Мейерхольда встретили овацией.
Миша немного почитал из пьесы. Весь вечер — о ней. Миша рассказывал, как будет делать сцену расстрела демонстрации.
Настроение у Миши убийственное.
Наступила жара.
Миша сказал Симонову о пьесе. Задыхнулся, как говорила Настасья.
Днем Миша в Большом — на прослушивании певцов.
Разговоры с Виленкиным. Калишьян согласился вычеркнуть пункт.
Миша над пьесой. Написал начало сцены у губернатора в кабинете. Какая роль!
Вечером пошли в кафе у Арбатской площади — Дом журналиста. Кормили отвратительно.
Душно. Хотя днем лил дождь — никакого облегчения не принес.
Днем Миша в Большом, оттуда в МХАТ — куда пришла и я. Подписал договор.
Вечером — Оля у нас, попросила Мишу почитать. М. А. прочитал первую картину. — Уважил ты меня! — много раз повторяла.
Жара удушающая. Собралась было гроза, но прошла мимо. Погрохотало, немного пролилось влаги и все.
Обедали в Клубе писателей.
Звонок Ольги, говорит про Немировича, что он не спал ночь, думал, почему сняли «Мольера»?!!
Когда Ольга произнесла массу хвалебных вещей про Мишину новую пьесу и пожалела, что, вот, вы, Вл. Ив., ее узнаете только в сентябре, хотя она будет готова в июле, вероятно, — тот закричал: как в сентябре? Вы мне ее немедленно перешлите за границу, как она будет готова. Я буду над ней работать, приеду с готовым планом.
Почти не спала ночь. Сергей разбудил в половине шестого утра, пошла его провожать в лагерь. Волновался, бедняга — неизвестно ведь как будет — не дома!
Потом за Мишей в Большой, где он правил либретто-афишку для «Абессалома». Видела конец последнего акта. Скучно, по-моему, и совсем непонятен сюжет. А музыка примитивна. Сужу по концу, конечно.
Потом обед в Клубе. На Чичерова произвело оглушительное впечатление, когда в ответ на его вопрос Миша ответил, что работает над пьесой о молодом Сталине.
Письмо от Гриши из Киева. Известие о пьесе и о договоре произвело там что-то вроде фейерверка. Пишет, что рабочие сцены окружили Снеткова и спрашивали, о чем пьеса, и он нес им какую-то околесину.
Сейчас вернулись с «Сусанина». Миша не слушал — большая работа (в театре же) над двумя либретто, а я сидела в ложе Б.
Дикая жара. Впечатление, что весь партер и оркестр — белый, так как все непрерывно машут платками, афишками и веерами.
Яков позвонил, приглашая на премьеру «Абессалома».
Попали к третьему акту, пошли было в партер, но так жарко, что нестерпимо — перешли в ложу Б.
На спектакле — Правительство. Я видела И. В. Сталина в белом кителе. Он аплодировал, но мало.
После спектакля к нам пришли Дмитриев и Марина. И я и Миша разговаривали с ним резко и начистоту. Да, он окончательно расшифровался. Как наивно мы обманывались с Мишей много лет! Человек, который думает только о себе, а на всех людей смотрит только с точки зрения, какую из них можно извлечь пользу.