Потом пошли в город. Я заходила к Феде за билетами. Видела в конторе Рафаловича, который сказал примерно то же, что говорил на активе. Возмущался, что Калужский и Бокшанская только на словах проявляют энергию, а на деле — ни черта.
Телефон молчит, молчит.
Сегодня днем была необыкновенно сильная, короткая гроза. Дождь лил с такой стремительностью, что казалось — за окнами туман.
Когда просветлело, мы с М. А. пошли в Лаврушинский подавать заявление о квартире. Председатель правления Бобунов, который раньше бегал от нас, встретил, как родных. Тут же показал список, в котором была фамилия Булгакова, говорил, что, конечно, мы имеем право на квартиру в Лаврушинском. Вообще, говорил очень много, но из-за невероятной дикции — непонятно. Принял заявление.
Может быть и выйдет что-нибудь. Но откуда мы возьмем деньги, если дадут квартиру?
Вечером в арбатской аптеке — случайная встреча с журналистом Перельманом, расстроившая М. А. Первый вопрос — сколько вы получаете от Турбиных и Мертвых душ?…
Затем разговор о том, что положение М. А. сейчас очень хорошее, потому что он не продал себя и не участвовал во всей этой кутерьме.
Сергей был с Екатериной Ивановной сегодня на «Вишневом саду» в МХАТе. Придя, сказал — «это такая дрянь, такая скука! С трудом досидел до конца!»
Была на «Русалке» в филиале с Арендтами и Дарьей Григорьевной. Мельник — Пирогов.
М. А. играл дома в шахматы с Топлениновым.
Вечером позвонил и затем пришел Добраницкий с женой.
Разговор о пьесах М. А., и больше всего о «Беге».
В «Правде» сообщение, что Куприн возвращается на родину.
Вечером у нас Калужские.
Москва, улица Фурманова (Нащокинский переулок), 3 (ныне не существует)
В газетах сообщение о самоубийстве Гамарника.
Куприн вчера приехал. Его фотография в «Известиях» — старенький, дряхлый, с женой.
Отправили наконец наших на дачу.
Мелик звонил, звал завтра придти к ним.
Приехал Дмитриев, обедал. Говорит, что Пиотровский послал М. А. письмо.
— Никакого письма он не посылал, так как оно не получено.
Вечером мы у Мелика. Мы уже были там, а Мелик опоздал, он случайно дирижировал «Игорем». Пришел взволнованный и кинулся звонить Якову Л. Театру даны награждения: Мелику дали Трудовое Знамя и заслуженного деятеля искусств. Бурная радость Мелика. Якову дали Знак Почета.
День моих имянин. Обедали: мой Женичка и Дмитриев. Дмитриев прислал корзину цветов. Женичка — тоже, утром. А к обеду он принес бутылку шампанского.
Вечером Дмитриев, Вильямсы, Оля с Калужским и Федя. М. А. прочитал сцену репетиции из «Записок покойника». Очень понравилась.
Ужинали весело, надевали маски.
Получила чудесную корзину цветов от Вильямсов.
Вечером — Дмитриев и Анна Ахматова. Она прочла несколько лирических своих стихотворений.
В «Советском искусстве» сообщение, что Литовский уволен с поста председателя Главреперткома.
Гнусная гадина. Сколько зла он натворил на этом месте.
В «Правде» — странное письмо Аркадьева. Пишет, что «дал ошибочную информацию» вчера в «Правде» о репертуаре парижской поездки, упомянув «Бориса Годунова».
Вечером у нас опять Добраницкий.
А позднее — Дмитриев, досидел, конечно, до трех часов.
У М. А. новый способ дразнить Дмитриева: будто бы он видел на столе у Аркадьева лист бумаги, разграфленный, графы: «Ленин», «Трудовое Знамя», «Знак Почета» и фамилии под ними. Будто бы под первой графой — Вильямс, Ливанов, еще кто-то… Будто бы М. А. просмотрел, но на листе фамилии Дмитриева не было… Что бы это могло обозначать? Наконец, наводит Дмитриева на мысль, что это — ордена.
Отчаяние Дмитриева, что его нет в списке. Потом — дикий Дмитриевский хохот — дды!.. дды!.. — когда понимает, что розыгрыш.
Утром взяла газеты, посмотрела «Правду» и бросилась будить М. А. Потрясающая новость — Аркадьев уволен из МХАТа! Как сказано — «за повторную ложную информацию о гастролях в Париже и репертуаре» и даже «за прямое нарушение решений правительства».
Вот тебе и «Борис Годунов».
М. А. говорит:
— Сто рублей бы дал за то, чтобы видеть сейчас лица мхатчиков!
Днем гуляли по солнцу.