Приехали дачные бедняги, Сергей обрадовался «Потапу».
Вечером Гриша Конский. Просил М. А., чтобы он почитал ему из романа о Воланде.
Звонил Мелик — был нездоров.
М. А. водил Сергея к Арендту. Тот сам болен.
Чудесный летний день. Водили Сергея в госпиталь — операция будет восьмого.
Вечером навестили Мелика по его просьбе. Он нездоров.
В газетах сообщение о самоубийстве председателя Совнаркома Украины Любченко.
Приходили Оля с Калужским. Он показался мне излишне развязным.
Настойчивые звонки секретарши Файмонвилла (русской), уговаривает придти, спрашивает о здоровье Сергея, хочет что-то ему подарить…
Мы не пошли.
Вечером Оленька. Сначала не хотела признаться, что МХАТ не прошел в Париже. Но потом сказала:
— Ну да, «Анна Каренина» не имела того успеха, на который МХАТ рассчитывал…
И тут же рассказала, что про Аллу Тарасову французы написали, что она похожа на дебелую марсельянку, — что в белогвардейских газетах писали, что у Еланской такая дикция, что ничего не поймешь, что вместо слова — мерзавец — она произносит «нарзанец», что, конечно, понятен испуг Анны Карениной, когда она увидела в кровати вместо своего маленького сына — пожилую еврейку (Морес) и т. д.
Льет дождь. Поздно. Идем ужинать.
М. А. пошел к Попову — играть в винт.
Говорил кто-то М. А., что арестован Абрам Эфрос. Может и нет, очень много врут.
М. А. играет в шахматы у Топленинова.
М. А. возится с «Петром». Вечером Смирнов принес свое либретто. Производит очень несерьезное впечатление. Говорил, что арестован Литовский. Ну, уж это было бы слишком хорошо.
Отвезли Сергея в лечебницу. Операция будет завтра утром.
Все прошло благополучно. Сергей уже дома.
Отчаявшись добиться у Самосуда прослушивания «Петра», М. А. решил сдать его и отвез Якову Леонтьевичу в театр.
Звонил Иосиф Раевский — просил разрешения придти. Условились на завтра.
Утром я отвезла экземпляр либретто в Комитет, сдала секретарю Керженцева. Комитет только что переехал в новое помещение на Ильинке. Комнаты неуютные, необжитые. Перед секретарем ни одной бумажки на столе. Делать ему, видно, нечего.
Вечером пришла Оленька, потом часов в десять — Раевский, а еще позже, после «Карениной», — Калужский.
Раевского рассказы о Париже: некоторые все время проторчали на барахолке, покупая всякую дрянь, жадничали, не тратили денег на то, чтобы повидать Париж, и ничего в Париже не увидели, кроме галстуков.
Отвратительно повел себя на обратном пути Израилевский, фу, ты, Ливанов. Он учинил Израилевскому мерзкий скандал. Может поплатиться за это, так как Израилевский подал на него жалобу.
Анекдотическую штуку учинила старуха Халютина. На фестивальной репетиции в фойе стала демонстративно бормотать свою роль в присутствии фестивальных иностранцев. Судаков спросил:
— Вы переменили рисунок роли?
— Ничего я не меняла, а просто наплевали мне в душу, не взяли в Париж, вот я и буду теперь играть формально.
Собрались гнать ее из Театра, но ограничились тем, что сняли с роли.
В нашем парижском посольстве сначала очень косо посмотрели на пиджак Ливанова (когда собралась труппа) — грязный, сальные пятна какие-то, неглаженый. А потом сказали: ну что ж, пусть и такой будет…
Наши актрисы некоторые по полнейшей наивности купили длинные нарядные ночные рубашки и надели их, считая, что это — вечерние платья. Ну, им быстро дали понять…
Хмелев старался говорить все время по-французски, это его конек, но ни один француз его не понял, хотя он все время говорил «n'est — се pas?..»
Потом у него раз безумно разболелись зубы, он просто неистовствовал. Иверов принес ему бутылку коньяку, чтобы он выпил и уснул — на него уж ничего не действовало. К нему в номер пришел Калужский и стал уговаривать выпить, и сам напился до полусмерти.
Кто-то спрашивал в кафе — дайте мне ша-нуар — chat noir вместо кафе-нуар… Словом, довольно бесславные рассказы.
Сегодня М. А. потерял со Смирновым три часа времени — правил ему либретто. Как это печально.
Совершенно летняя жара, хожу в летнем костюме и белой шляпе.