Проводила М. А. в Большой на репетицию «Броненосца «Потемкина»».
Обедал у нас Дмитриев. Говорит, что МХАТ собирается ставить кроме «Горя от ума» — еще инсценировки «Идиота», «Обрыва», «Войны и мира», причем все инсценировки будут делаться внутри Театра собственными силами — как-то, Марковым, Горчаковым, Сахновским…
Давай им бог.
Пришло письмо от Асафьева — сплошная истерика. «Что с «Мининым»?! Из Комитета не разрешают делать монтаж оперы для радио!.. Вам не советуют общаться со мной!..» и так далее. Чувствуется, что издерган до последней степени.
Вечером пришел Яков Л.
Днем М. А. был в Большом на репетиции «Потемкина», а потом там же работал с автором Чишко, выправлял текст либретто.
Вечером послал телеграмму Асафьеву — успокоительную.
В «Правде» статья Керженцева «Чужой театр» о Мейерхольде.
Резкая критика всего театрального пути Мейерхольда. Театр несомненно закроют.
М. А. послал Асафьеву письмо очень спокойное, логическое.
Вечером у нас Ермолинский, Вильямсы, Шебалин.
За ужином М. А. выдумал такую игру: М. А. прочитал несколько страничек из черновика инсценировки («Дон-Кихота»), Шебалин должен был тут же, по ходу действия, сочинить музыку и сыграть ее, а Петя Вильямс — нарисовать декорацию. Петин рисунок остался у нас, как память об этой шутке.
Звонила Оленька, пригласила нас завтра к себе.
М. А. послал письмо Асафьеву, предупредил, что тот должен приехать в Москву, если интересуется судьбой «Минина».
Вечером мы у Калужских. Хмелев, Прудкин, их жены, Герасимов. Рассказы о Париже. Хмелев очень смешно и талантливо рассказывал, как Женя Калужский лечил его коньяком в Париже от воспаления надкостницы и сам напился вдребезги.
М. А. ходил в Сандуновские бани с Мордвиновым и Борисом Петровичем Ивановым из Большого.
Там же Борис Петрович передал ему письмо от Асафьева.
Проводила М. А. в Большой.
Вечером — к Вильямсам пошли. Петя показывал начатый портрет Ануси.
Днем у М. А. Потоцкий со своим «Разиным».
М. А. кто-то говорил, что Асафьева хотят отодвинуть от «Минина», его музыка не нравится многим.
М. А. тут же дал Асафьеву телеграмму, чтобы приехал.
М. А. написал Асафьеву в суровом тоне, чтобы он ехал наконец в Москву. Ведь для него же это надо! И телеграмму дал о том же.
Приехал Дмитриев. М. А. заставил и его дать телеграмму Асафьеву. Потом Дмитриев попросил разрешения позвонить от нас в Ленинград. Вызвал какого-то Василия Ивановича. М. А. говорит ему:
— Бог с вами, Владимир Владимирович! Разве мыслимо!.. Василий Иванович!.. Да ведь за версту ясно, что конспирация. Бросьте! Я не разрешаю по моему номеру такие штучки…
Звонок из Ленинграда, но говорит не Асафьев, а жена его. Повторяет только одно:
— Ваши письма расстроили Бориса Владимировича!
М. А. сердился, говорил потом — конечно, ни одно доброе дело не остается без наказания. Поделом мне.
Вечером у нас Дмитриев, Вильямсы, Борис и Николай Эрдманы. М. А. читал им главы из романа: «Никогда не разговаривайте с неизвестным», «Золотое копье» и «Цирк».
Николай Эрдман остался ночевать.
У М. А. грипп.
Сережку устроили в дом отдыха.
Кончается 1937-й год. Горький вкус у меня от него.
У М. А. температура упала. Едем к Оле встречать Новый год.
1938
У Оли: Кторовы (он пел, аккомпанируя себе на гитаре), Елина, Белокуров, Виленкин, мой Женюша.
Сегодня вечером были у Вильямсов. Был и Коля Эрдман. Просили М. А. принести роман — почитать. М. А. читал «Дело было в Грибоедове».
Все дни М. А. проболел. Вчера у нас был доктор Брандер с женой.
Стреляли из Сережкиного ружья, надевали маски, развеселились чего-то.
Сегодня — постановление Комитета о ликвидации театра Мейерхольда.
Вчера засиделись с Ермолинским в разговорах до пяти часов утра. Безобразие.