Остановить пытки я не смог, несмотря на огромное, как океан, чувство раскаяния, потому что конвейер был уже запущен. Я мог лишь беспомощно наблюдать, как с каждой каплей крови все ближе врата ада. Под болью и унижениями она, конечно, призналась в ведьмовстве, и приговор прозвучал в пропитанных кровью стенах: "На костер!"
Я пошел на казнь. Ждал, пока ее привязывали к столбу, окруженному соломой и хворостом. Наблюдал, как улюлюкает толпа, обкидывая камнями того, кто не в состоянии ответить. Чувствовал на себе ее боль, когда тонкие ноги, укрытые лишь серой нижней сорочкой, лизал огонь. Слышал последние слова, что сорвались с ее красивых тонких губ. Они были адресованы мне:
- Настоящие ведьмы да проклянут вас, святой отец! Гореть вам всем в адском котле во веки веков!
Я дождался конца и ее последнего предсмертного крика. В это самое мгновение я снял крест со своей груди, бросив его под ноги. Неужели, Господь, этот проклятый ритуал подписала твоя рука? Или это мы погрязли в грехе и нас никто не простит? Моя ряса вдруг стала тяжелой, будто весила тонны, а долг лег на плечи непосильным грузом. Нет, я не искупил ошибок семьи, я окончательно убил надежду на спасение. Нам было суждено утонуть в реках крови невинных под аккомпанемент лжи проповедников. Впереди ад!"
Душевные метания заставили нашего героя отказаться от веры. В поисках покоя он бродил по Европе отшельником десять лет. Не могу точно сказать, дорогой читатель, становилось ли ему легче хоть на мгновение, поскольку об этом в дневнике нет и словечка. Огромный пробел в несколько лет не дает ответа, впрочем, навевая неутешительные мысли. Девушка стала очередной жертвой людского малодушия и слепого подчинения прогнившей системе.
Напоследок предлагаю ознакомиться с его финальной записью, чтобы дать понимание отнюдь не героического конца:
"Мне не страшно. Зачем бояться смерти или оттягивать неизбежное? Уверен, что сатана заждался мою черную душу в бескрайних просторах огня и пепла. Я жалею лишь, что больше не буду иметь возможности заглянуть в антрацитовые глаза, преследующие меня во сне. Ее дорога заканчивается на небесах и мне не доведется увидеть ее после кончины. Я знаю, что она смогла бы простить, потому что идет с Богом в душе, в отличие от всех нас смертных. Костры инквизиции полыхают яростно, и борьба с этим нечеловеческим отступничеством будет продолжаться даже тогда, когда мое бренное тело будет качаться на ветру, под толстой веткой векового дуба. Он и станет последним свидетелем моего позора…"
Эта последняя запись 1781 года, оборванная неожиданно и горько. Я откладываю рукопись в сторону, потирая усталые глаза. Почерк нашего бывшего священнослужителя очень говорящий: изначально ровный с мелкими идеальными буквами, к концу он плавает, и строчки наклоняются то влево, то вправо, выдавая душевное расстройство, с которым так и не вышло справиться.
Тебе, дорогой читатель, решать, что могло быть скрыто между строк этих записей, но этот дневник станет достойным напоминанием о цене слепоты, трусости и погоне за общественной истерией. Заплатить ее после не представляется возможным, а на совести человечества остаются лишь загубленные души невинных…
Конец