— Наркотики погубили больше людей, чем все войны вместе взятые.
Оказываюсь пронзённой светом его зелёных глаз.
— Но спасут намного больше. 60% от продажи направляются на создание большой космической программы, -- освоение межзвёздного пространства и выхода из замкнутой системы времени. Для роста Духа душе и телу необходимы новые достижения. Если разрушится планета Земля, накопленный человечеством опыт не будет иметь смысла. Я делаю работу, отстранённую от оценки обычных людей.
— Уничтожение Земли не входит в планы Духа.
— А в планы души входит избавление от бесполезных тел. Умирать без боли желают тела.
Я очнулась на запасной площадке аэродрома. Почему в воспоминаниях, похожих на миражи пустынь, маленький самолёт? Мне казалось, я находилась в предгорьях Кабула. Зачем из предгорья Кабула лететь на самолёте в предгорье Кабула? Заботливое лицо склоняется надо мной.
— Как далеко ещё заведёт тебя любопытство? Но ты же не будешь рассказывать, что с тобой произошло? — озабоченно спрашивает сопровождающий, оставленный когда-то КГБ, ныне ФСБ.
— Нет. Я просто скажу, что мне всё это приснилось.
Россия. Оптина пустынь. Ноябрь, 2008
Я ехала по своим делам в Оптину пустынь. То ли настроение было склонно к путешествиям, то ли давно хотела побывать в намоленном месте, но ранним утром я собралась в путь. Дорога моя пролегала по местам, уже изрядно изъеденным и побитым поздней осенью; рыжая жухлая трава, увядшая в преддверии морозов, со склоненными стеблями, редкие, чахлые деревца. Я ехала, оглядывая безрадостную картину природы, готовую к встрече с зимой, и нагнала человека в монашеской рясе. Он был худой и изнеможённый, шёл быстро и энергично, словно желал согреться в движении. Я проехала мимо, сердце полоснула боль сочувствия, притормозила машину и сдала назад, поравнявшись с шагающим. До Оптины по навигатору оставалось километров 50, был четвёртый час вечера, и если путник намеревался дойти пешком, ночь настигнет его в дороге, а уже первые морозы навещали подготовленных к ним россиян. Но этот монах не был готов к холодам, судя по его одёжке: кроссовки из искусственной кожи, развевающаяся монашеская ряса открывала брюки из тонкого материала, а под рясой вместо тёплого свитера, уместного в такую погоду, — хлопковая рубашка. Сама удивлялась своему поведению: я — женщина, одна в машине, дорогостоящей по мирским меркам, на пустынной дороге, тёмной из-за свинцовых туч, покрывающих осеннее небо, а монах — высокий мужчина, мог бы легко, даже при своей худобе, меня одолеть. Эти мысли мгновенно пронеслись в моей голове, но не избавили от любопытства и желания посадить его в машину.
— Вы до Оптины? Я еду туда же, давайте подвезу.
Монах бросил взгляд в мою сторону, но не сбавил ходу.
— Спасибо, сестра, дойду сам.
— Впереди ночь, до Оптины ещё 50 км, замёрзнете, обещают заморозки, — тут же по привычке соврала я, хотя не читала и не слушала прогнозы.
— Сестра, езжай с Богом, и одежонка у меня грязная, выпачкаю всё тебе в салоне.
— Ничего, вытру.
Я медленно ехала возле.
— Позвольте мне что-либо сделать для вас, — произнесла я и удивилась фразе; откуда она у меня? Ведь никогда подобных фраз не говорила. Прониклась смирением под влиянием намоленного края?
Монах с любопытством взглянул в мою сторону и остановился, колеблясь.
Я подумала, что наличие и близость женщины запрещают ему садиться в машину. Мой пол — главный аргумент его отказа, но таинственная настойчивость, зародившаяся в моей душе, мешала нажать газ и оставить путника одного на вечерней дороге. Я остановилась, монах обернулся, и улыбка светлым лучом озарила черты, высеченные природой. Он был ещё не старый, лет 35–40, возможно, моложе; ночёвки под открытым небом, жара, ветер, снег и дождь сделали кожу сухой, а жизненные тяготы, недоедание и лишение благ цивилизации проделали глубокие редкие морщины.
— Хорошо, сестра, — монах сделал глубокий поклон и забрался в машину: то ли разум победил, то ли пожалел меня.
Потом, высаживаясь, рассказал, что я должна была узнать историю, приведшую его в монашество. Мне, мирянке, неведомо, что жизнь моя вечная летит в бездну, к демонам, и в этом страшном полёте я чувствую себя очень комфортно, не подозревая о происходящей трагедии, и все двери для спасения закрыты.
— Вы есть будете? — первым делом осведомилась я и достала с заднего сиденья продукты, которые приготовила в дорогу. Монах развязал пакет.
— О, лакомство какое! — невольно восхищенно проговорил он, глядя на еду.
— Кушайте, пожалуйста, всё, я уже наелась.
Он перекрестился и положил в рот хлеб, крошки скатились вниз по его длинной запутанной бороде, это выглядело неряшливо, и я подумала, что не люблю бородатых мужчин, но он ведь не мужчина, а монах, отказавшийся от потребностей тела.