— Что здесь происходит? — взорвался Ленц. — Объяснят мне в конце концов, что происходит?
В блиндаж ворвалось облако света, заиграло зелеными бликами на бревенчатых стенах, увешанных газетными вырезками с Большой земли. Из тамбура осторожно спустились по шатким ступенькам фельдшер и санитарка, бережно поставили на землю, устланную хвойными ветками, самодельные носилки.
— Только недолго, товарищи начальники, — недовольно потребовал фельдшер. — Слаба еще, крови много потеряла.
С носилок на Ленца пристально, не отрываясь, смотрела Шура. В глазах ее была боль.
— Ты?!… — его качнуло, спазма сжала горло. — Ты? — рванулся он к носилкам.
Он едва не разревелся, — это было как тогда, в Маньчжурии, десять лет назад, когда ему переслали фотографию, на которой сосредоточенно расправлялся с манной кашей незнакомый лобастенький малыш, его сын, и снимок расплывался из-за дурацких счастливых слез, — с ним редко, но случалось такое: ручьилось из глаз, неудержимо, как у бабы.
— Ты!…
— Идите, — быстро приказал майор фельдшеру и санитарке.
Те вышли, оглядываясь на всхлипывающего человека в немецкой форме.
— Отпустили? Бежала? — ловил разведчик ускользавшие Шурины пальцы. — Как вышло, что ты здесь, жива? Шуринька?
— Не ждали? — с трудом, дрожащим голосом выговорила она и отняла восковую руку.
Дед отодвинул Ленца.
— Дура… тряпка… — кусала губы девушка. — Хотела в глаза ему плюнуть… бесстыжие… И не могу…
— Ну так как? — постучал розовощекий пером-уточкой по бумаге. — Будем и дальше Ваньку валять? Или начнем говорить правду?
— Правду?… — повернулся к нему Ленц. — Какую правду?
— Учтите, — глядя в пространство, предупредил майор, — только чистосердечное признание может облегчить вашу участь.
— Признание? В чем?
— В чем? — взревел Дед. — А кто деньги брал в СД?
…Деньги… Шкатулка, опущенная на кнопку вызова… Шура в дверях, застывший ужас в ее глазах… Так вот откуда давящее предчувствие беды, не отпускавшее его ни на минуту все эти дни…
— Пока вас ни в чем не обвиняют, — комиссар попытался смягчить резкость командира. — Мы только хотим разобраться… Поймите же! — тоже повысил он голос. — Одно из двух: либо неправду говорит ваша связная, либо вы…
…Факты, разобраться… С чего все началось? Восстановить последовательность… Арест, томительное ожидание допроса… Нет, не случайно продержали его так долго в приемной, — Кляйвист ждал, пока привезут схваченную на «маяке» Шуру…
Судорожными толчками — в такт с бешено колотившимся сердцем — пульсировала мысль.
…Штандартенфюрер, конечно, сразу же разгадал цель его визита к Грете, понял, что он искал в дневнике отнюдь не крамольные выпады против берлинского руководства… И если начальник СД предпочел сделать вид, что принял русского разведчика за соглядатая из абвера, разыграл комедию со «взяткой за молчание», то, как ясно теперь, лишь для того, чтобы…
— Так девушка сказала нам правду? — просто, напрямик спросил комиссар. — Брали деньги?
— Да.
Желтое, цвета промасленной бумаги лицо узбека потемнело.
Дед отвернулся. Шура простонала.
— Брали? — повеселел ясноглазый и застрочил в протоколе. — И давно они вас перевербовали?
— Скажи, чтоб унесли ее, — глухо попросил Дед комиссара.
— Спасибо за показания, товарищ Васильева, — оторвал на миг перо от бумаги майор и с нескрываемой уже ненавистью покосился на Ленца. — Думали, в землю унесет? Ан не вышло, палачи подвели: плохо метили.
— Плохо? — печально качнул головой Ленц, глядя на забинтованное Шурино плечо. — Ну что вы! Кто, кто, а палачи у них свое дело знают. Метили точно. Чтоб… жива осталась.
— Жи-ва?! — наморщил лоб узбек.
От неожиданности розовощекий поставил на протоколе кляксу.
— Вы хотите сказать, что служба безопасности… инсценировала казнь?!
— Но для чего? — Дед исподлобья внимательно глядел на Ленца, стараясь понять ход его мыслей.
— Для того, чтобы «спасшаяся чудом» рассказала здесь, как я получаю наградные из рук начальника СД.
Девушка приподнялась на носилках, опершись на раненую руку и не чувствуя боли…
Дед выскочил из-за стола, круто остановился перед Ленцем.
— Но мы проверяли ее сообщение!
— А! «Маляр»! — вспомнил разведчик. — Видел я, как он блуждал вокруг моего дома. Но ведь не я один его приметил: мои телохранители, как вы изволили выразиться, — тоже. Однако, заметьте, не задержали… Зачем? Пусть подтвердит в лесу, что «Хомо» на свободе, преспокойно разгуливает под защитой эсэсманов…