Пленник молчал.
— Только этим, думается, можно объяснить то, что, к нашему общему с вами удивлению, вашей информацией все-таки воспользовались. — Кляйвист заставил себя обнажить зубы в снисходительной улыбке. — Как разведчик разведчика — поздравляю Выполнить задание в столь трудных условиях, под рентгеном СД, гестапо и абвера… — Пальцы его хрустнули. — Ну что ж, значит, наша охранная система все еще недостаточно бдительна…
— Не умаляйте своих заслуг, штандартенфюрер, — услышал он прерывистый хриплый голос. — Разве недоставало вам бдительности.
— Миром правит случай. Арестуй я вас сразу, по первому же подозрению — и… Слепая случайность…
По распухшим, запекшимся губам пленника пробежала судорога — он, кажется, пытался рассмеяться.
— Доктор, но вы ведь не верите в случайности…
…Что такое? Уж не думает ли этот полумертвец, что мой проигрыш закономерен?… Да, я допускал ошибки. Но кто от них застрахован в наши дни, кто?… Увы, все началось со злосчастного ни в чем неповинного Рогге. Но ведь этого промаха могло и не быть!
Кляйвист вонзил ногти в бархатные подлокотники кресла, поднял голову еще выше.
— Ну, а если бы фортуна не представила вам возможности отвести подозрение на другого? Согласитесь, подполковник, разве не было это всего лишь случайностью?
— Возможно. Но не случаен результат. — Каждое слово стоило русскому мучительных усилий, но в надтреснутом, слабом, словно из-под подушки доносящемся голосе все явственней проступала беспощадная насмешка. — «Сомневайся в каждом» — и вместо врага вы обрушиваетесь на своего.
Тонкая шея Кляйвиста дернулась, зубы скрипнули. Пленник издевался над тем, что составляло предмет особой гордости штандартенфюрера, служило высшим оправданием его жизни, издевался над преимуществами новейшей охранной системы рейха, в разработку которой он лично вложил столько сил! Проклятый чекист брал под сомнение основополагающий принцип этой системы, ее суть, а Вернер фон Кляйвист, доктор философии, опытнейший полемист, бессмысленно протирал стекла очков, не находя почему-то вразумительного аргумента в защиту своих убеждений.
К счастью, позвонил телефон.
Уезжая с госпиталем, Грета трогательно напомнила отцу надеть в дорогу теплое кашне: «С твоим горлом в такой ветер…»
— «Не верь даже собственным чувствам», — все так же негромко, но уже с нескрываемым сарказмом процитировал русский из дневниковых записей штандартенфюрера. — И любящая дочь предает обожаемого папочку…
— Молчать! — вскочил Кляйвист и, оборвав разговор с дочерью, изо всей силы нажал рычаг.
Ветер закружил по полу бумаги.
— Пусть так, — взяв себя в руки, штандартенфюрер сел. — Другого пути в наш век Каина и Иуды — нет. Даже для тех, кто исповедует иную, чем мы, философию. — На искусанных губах его зазмеилась усмешка. — Припомните, подполковник, как обошлись с вами ваши единомышленники. Не пришлось ли вам бежать из-под стражи в слабой надежде, что покушение на начальника СД докажет вашу невиновность?
Пленник стоял, пошатываясь, вполоборота к окну и прислушивался к близящейся канонаде.
— Улыбаетесь?… Любопытно, почему вы улыбаетесь?
— Вынужден вас разочаровать, штандартенфюрер, — не повернув головы, ответил наконец русский. — Под стражей меня держали… по моему же настоянию.
— Что… такое?!
Владимир Иванович закрыл глаза. Неужели с той ночи прошло всего несколько дней?… «Я не полечу», — сказал он руководителям отряда, и, когда объяснил почему, Дед насупился еще больше, посмотрел на комиссара и вдруг, метнув яростный взгляд в сторону шелестящего бумажками майора, выскочил из землянки и наорал ни за что ни про что на парнишку-часового:
— А ты чего здесь маячишь? Марш спать!
— Я протестую! — разгорячился майор.
Каково было удивление майора, когда арестованный поддержал его и тоже потребовал не отпускать стражу!
Через полчаса отряд подняли по боевой тревоге и собрали на «Главной площади». У землянки «полуфрица» по-прежнему томился часовой — правда, юнца сменило более ответственное лицо, сам комразведгруппы — бывший «полицаи», что, естественно, еще сильнее подогрело интерес к узнику. Уступая натиску любопытствующих, часовой шепнул — само собой, по секрету, — что, мол, «гада раскололи» Не прошло и пяти минут, как эта тайна стала общим достоянием. Но тут пришли Дед с комиссаром, объявили, что тревога оказалась ложной и, прекратив дебаты, распустили народ досыпать.