Занимаюсь садом. Сад и готовка — моя медитация. Сад «разросся» на целый отсек (метр на два), теперь у меня тут редис, батат и ячмень. Я тщательно слежу за температурой, влажностью и светом в своей «теплице». Иногда разговариваю с растениями — особенно, прежде, чем их съесть. Запекаю их вместе, посолив и добавив к ним немного из консервов, оставшихся с Триде. Осталось, впрочем, еще немало. Сухпайки у нас всегда были отменные. Но есть хочется постоянно. Все время.
Еще — вымываю каждый день иллюминатор: меня выводят из себя пылинки и разводы. Мой монитор во вселенную должен быть безукоризненно чистым. Вообще-то как и все остальное в моей капсуле. Соблюдаю порядок вокруг и склонен думать, что это попытка выстроить порядок мыслей внутри. Пока что успешно. Чувствую себя стабильней, чем десять-двадцать дней назад. Надежда спастись или добраться до Земли тает с каждым днем, и да, я, кажется, обречен, но почему это должно меня так уже сильно расстраивать?
Будто бы те, кто остался ходить по поверхности Триде, не обречены!.. Так какая же разница?
день 170 последней трети 3987 года
День про поздравить — я наконец осознал, признал, смирился с тем, что это конец. Я уже не вижу ничего дальше. Завтра станет таким же, как и сегодня, как и вчера, и эта череда дней будет длиться какой-то отрезок. Но сегодня утром, когда я проснулся с этими мыслями в очередной раз, я почувствовал, что страх и тревога ушли куда-то. Я просто, по-видимому, уже устал падать в них и жить в этих не самых, откровенно скажем, приятных состояниях.
Да и вообще. Я в комфортной капсуле с потрясающим видом, с запасом еды еще на несколько месяцев точно, у меня осталась (хоть и редеющая) стопка непрочитанных или давно уже читанных (то есть, нуждающихся в перечитывании) книг. Теплая кровать, место — aka храм — для чего-то сродни медитаций или молитв, сад, куда я отдаю свою энергию и любовь… Наверное, о такой жизни/смерти мечтают многие тридеане и даже многие астронавты. Особенно, те, кто прямо сейчас сгорает на фронтах бессмысленной войны, например, или умирает от голода в бедных странах, или еще что-то. Нет, не такой уж я и несчастный. Слабый, скорее.
Я до невозможности только скучаю по тебе, Сольвейг. Я бы хотел уходить с тобой, или на твоих руках. Прости меня за то, что я решился уйти без тебя. Мы ведь оба понимали, что это может быть концом.
Но я буду держаться, буду писать сюда, буду вспоминать и благодарить, буду растить свой сад и читать книги, отмечать в них карандашом классные места, загибать уголки, пририсовать улыбающиеся рожицы. Я обречен — но я обречен на смерть в таком прекрасном месте, где я могу воссоздать тебя, практически живую, в своей голове и услышать твой родной голос с грассирующей «р», снова утереть твои горькие слезы, пересчитать веснушки на твоем лице, понежиться в твоих объятьях. И вот — ты будто бы возвращаешься к мне.
Поднимаю взгляд от бумаги и смотрю в сторону иллюминатора. Там будто бы стоишь ты — хрупкая, маленькая, с копной пушистых русых волос с рыжим отливом. Улыбаешься по-доброму, как никто другой не умеет… Сольвейг, ты здесь?
В памяти всплывает наше первое с тобой… Общее искреннее? Общее наболевшее? То самое, когда закончился мор, когда ты вернулась на радары. Не только на мои радары, конечно, — на всеобщие! Ты выпустила громкий путеводитель по Трианбахе — об этой стране мы в Субинэ даже мечтать не смели. И отправилась туда сама — о тебе говорили, тебя знали, тобой восхищались. И я, читая новости о твоих путешествиях, улыбался и радовался. Когда ты прилетела домой, в Субинэ, мы встретились с тобой случайно (зачеркнуть — случайного не бывает) в баре. Проговорили час или два, а может быть больше… и твое тепло, добро, твоя энергия вселили в меня доверие к завтра.
Ты была в коротком алом платье и спортивной обуви. Твои глаза блестели от вина. Я еле заставил себя уйти первым, совершенно точно осознавая: ты будоражишь во мне больше, чем можно. Больше, чем предполагалось. Больше, чем я мог себе позволить со своей работой, с твоим суженым…
Мысли о тебе начали сводить меня с ума. Ты — ни с того ни с сего — начала появляться в моих снах, стихах. моем дневнике, в моих мечтах. Я прокручивал в своей голове миллионы, миллиарды сценариев, где мы вместе, где я тону с утра и ночью в твоих ключицах, где ты лежишь в развороченном одеяле, где я несу нам двоим утренний кофе, где ты читаешь мне черновик своей новой статьи, где мы пьем вино, сидя на балконе, а я курю, а ты на моих коленях — замотанная и счастливая. Это стало походить на помутнение, и я понимал, что то же происходит с тобой.