В этот раз — в последний — я открою шлюз и не коснусь скафандра. Симпатичный суицид, который, впрочем, никто не оценит. Я не могу больше выносить себя самого, что забрал меня у меня. Я не могу больше выносить эти стены. Я оказался слабым. Прости меня, Сольвейг… Ты так долго прятала меня от этого, но тебя сейчас здесь нет.
день 215 последней трети 3987 года
Ой, ну я вчера, конечно, мог бы ух каким решительным показаться — даже сам себе. Закончить — и дело с концом. Но как это забавно: меня останавливает… Нет, даже не Сольвейг или еще какие-то близкие люди, которым я могу сделать больно своим самоубийством. Меня останавливает какой-то странный смутный интерес, любопытство… А вдруг моя капсула-таки доберется до Земли? А вдруг я потом смогу даже вернуться на Триде? Вдруг прямо сейчас — или завтра — экипаж-таки внезапно выйдет на связь? У меня внутри есть предчувствие, надчувствование, что что-то еще может свершиться — не случиться, а именно что свершиться. То есть что-то особенное, внушительное, масштабное. Что-то сильное и великое, ради чего стоит жить.
…Сольвейг! Я снова к тебе. Я возвращаюсь к тебе каждый миг. Меня без теюя даже здесь — нет. Помнишь ли тот вечер? Прошел дождь, промозглая тьма накрыла наш каменный остров, я вбежал вверх по ступенькам к тебе. Ты играла мне на гитаре, мы пили вермут, и руки дрожали. Ты лежала на полу, я сидел рядом и слегка коснулся твоих пальцев. Я не должен был оставаться, я не мог, я… ты целовала меня — нет, это нельзя назвать поцелуем, это был взрыв, извержение, это был перелом или сразу открытая черепно-мозговая с кровоизлиянием в самое сердце. Это был ливень, ураган, это был сход лавины — он отрезал нам путь назад.
В следующий раз, когда я приехал к тебе, мы сгорели дотла, окончательно. Я никогда не испытывал ничего подобного — перед глазами моими то и дело мелькал весь мир, звездное небо с детально прорисованными галактиками, самые глубокие впадины океана с мельчайшим планктоном… и это все была ты. Я любил тебя уже тогда, когда снаружи и внутри согревал тебя своим хмурым теплом, а ты — ты исчезала утром. Мы договорились видеться лишь ночью, за бокалом-другим и никому ни слова — нам нельзя, нас лучше бы не, но иначе, друг без друга, тоже невозможно. Тишину ночей то и дело взрывал твой блаженный крик, а потом ты пропадала опять, а я, угорелый, искал тебя повсюду, пытался выплюнуть, вырезать, вытащить из себя, забыть, но уже утонул в тебе.
Я перестал понимать тебя: видел, что тебе хорошо со мной, что так блаженно ты еще будто бы никому не улыбалась, но заканчивалась ночь, и та ты исчезала — ты холодела в бездушный мрамор. И однажды так и не вернулась из него, ничего мне не сказав. Где ты? Что ты? Ты разбила меня, оставила, выбросила, как ненужного пса на обочину декабря, но я собрал себя заново, горячими щипцами вытащил-таки тебя-занозу, и вдохнул. Начал заново — точнее, снова отдался службе.
И, конечно, как только я освободился, научился думать без тебя лейтмотивом, начал осматриваться и даже взглянул куда-то в кучерявую русую сторону раз и в голубые глаза под слишком тонкими бровями два, ты вернулась. Вернулась — и как молния, нет, гроза, пронзила, разбила пополам небо. Страшно, больно и зачем вообще… я уже не хотел тебя видеть, я исцелился и занялся работой, своим состоянием, все начало налаживаться и могло бы сделать из меня другого человека, но ты вернулась — и все потеряло смысл. Я проходил мимо бара, где ты сидела за шестым коктейлем. Что произошло? Отчего ты так пьешь? О чем стараешься не думать? Что пытаешься забыть? Ты перехватила меня один раз в баре другом: мы сидели друг напротив друга, и ты начала говорить. Ты рассказала, что этот год был похож на самые безумные качели, и нет, совсем не «солнышком», это было про какую-то альфа центавру: ты увидела пол-Триде — ты попрощалась с восемью друзьями, ты снова взялась за заведомо успешный материал — заболела твоя мама, ты заработала заслуженное повышение — ваш отдел сократили. Ты стала призраком, ты смеешься, потому что — виски, но на самом деле, ты — плачешь. Ты не готова говорить о чувствах — но ты уже кричишь о них навзрыд. Тебе так больно, я вижу это в твоих глазах: вместо огня — воспаленная алкоголем боль. Прости меня, Сольвейг, я ничего не понял сразу.