Кстати, что-то похожее я — как, кажется, миллионы тридеан — испытали это несколько третий назад.
Это было в эпидемию. Помнишь, тогда, еще до то, как мы с тобой нашли друг в друге все, как раз за разом случалось так, что именно ты — со всей необъятной редакции вашей строго-нахальной газеты — именно ты приезжала к нам на станцию. И ты ни разу не искала повода — просто оказывалась рядом, и я был рад тебе. Ты пропала из виду через полгода после нашего знакомства, впрочем, все пропало: всю Триде накрыл страшный мор, все схлопнулось и захлопнулось, вся работа встала, все мы попрятались по домам и хоронили день ото дня своих близких, учились жить в новой реальности и больше уделяли времени себе.
Помню последний день перед тотальным карантином — как специально выходной: концертная какофония из выпавших со всех сторон уличных музыкантов, вино и пиво вместо прибоев и рек, забитые донельзя проспекты, готовый лопнуть от переизбытка отчаянного счастья и теплый, очень теплый персиково-сиреневый закат. Вся планета стояла на ушах. В последний раз перед годичным заточением.
На следующий день тот же проспект — никого. Ни души. Я удивился, не увидев из окна своего дома перекати-поле, настолько пустынным и мертвым стал наш город. Он, по-прежнему помпезно красивый и торжественный, будто вымер, будто все его покинули, оставили после какой-нибудь техногенной катастрофы. Полнейший сюр — и только голуби да кошки. Закрылось все, кроме магазинов с базовыми продуктами и аптек.
Кошки, к слову, повыходили на улицы, голуби и чайки стали законодателями скверов и переулков. Субинэ накрывала нежнейшая весна, солнце который день не скрывалось за тучами — природа словно праздновала свою свободу, свою победу. Выходить из дома разрешалось только по специальным справкам — они обозначали, что вы работаете в учреждении, обеспечивающим население продуктами/услугами первой необходимости. Либо если у вас есть собака, которую надо выгуливать, — но тогда только в радиусе 100 м от дома. Это был расцвет удаленок-дистанционок, видеосозвонов, сервисов доставки, онлайн-курсов, домашних тренировок, старых и новых соцсетей, кухонного гения и так дальше, а еще — страха, прокрастинации и встреч с неприкрытыми самими собой — таких фатальных и нежданных…
Это не сломало. Слегка пошатнуло, испугало, но безудержное солнце — в том году его было много — вдохновляло. Все еще будет! Вот и Триде спустя пару третей пришла в себя — выкосив половину населения…
день 44 последней трети 3987 года
Вчера я знатно так поистерил, конечно, благо, что нет никого, кто бы это видел, кроме самого стремного во всей вселенной бортового журнала (это я про тебя, дорогая жирная тетрадка про боль и психи, тебя, я надеюсь, никто никогда не найдет — впрочем, я, конечно, лукавлю! Тебя отыщет Сольвейг и под каким-нибудь поэтичным псевдонимом опубликует эти чокнутые записки).
В моей капсуле есть только один иллюминатор — зато огромный, метра три в диаметре. Из него видно все — ну или ничего — на миллионы и миллиарды миль вперед. Очень красиво было, когда отцеплялись: Триде в отдалении сияла триллионами огней, а ее атмосфера переливалась нежной розоватой лазурью.
Я так мечтаю однажды из этого иллюминатора увидеть Землю — верю, что эта планета одарена удивительной необъятной красотой. Какого она цвета? Такая же, как наша? Про тонущие в образцовом негрони дольки апельсинов на закате и молодые оливки в сухом хрустящем вермуте в утренних хмурых сумерках? Какого цвета их воздух? Так же испещрен слабым током томительного электричества? Или прозрачен, как наши облака, завихрения которых бьются друг о друга первым глотком весеннего розе? Какая их вода? Бурлит ли в ней и буквально на ее поверхности всевозможная жизнь или, может быть, попряталась в темно-бурой толще? Какая ты, Земля?..
Да, ты все правильно понял, дорогой читатель (как будто ты есть — мне проще писать, думая, что кто-то это будет читать; писать, а не рвать листки в клочья и чиркать ручкой вдоль каждой страницы в припадке) — так вот, ты все понял верно: я в стельку! И господь Саваоф, как благостно! Как хорошо!