- Помнишь, после ремонта на даче осталось много всякого старья? Там были и твои детские игрушки. Вот среди них и обнаружилось это, - рассказал Антон, мельком посмотрев на марионетку, как на предательницу. - Ты сердишься?
- А должен?
Антон повёл плечами - ему нечего было сказать. Он даже не попытался увести разговор в сторону, придумать что-то на ходу - он апатично ждал. Папа медленно опустился на кровать рядом с сыном. Он напрягал и тут же расслаблял лоб, вертел в руках марионетку, поджимал губы - погружался в воспоминания. Что они в себе таили? Что в себе таила эта кукла?
- Твой дедушка работал в кукольном театре, был кукольником, - отрешенно начал Владимир Иванович, но отчего-то притих.
- Да, я помню, ты рассказывал, - прервал тишину Антон, желая слышать продолжение.
- Так вот, иногда он брал работу на дом. Реставрировал старые куклы, чинил их, делал новые. Вот это, - папа снял петли ниток с креста и надел их на пальцы, - это заготовка. Он рисовал таким лица, шил костюмы, создавал будущих персонажей спектакля. Однажды он принёс в дом целую коробку таких необременённых ещё собственной судьбой кукол. Знаешь, тогда что-то надломилось во мне: я был заворожён, ведь с ними - с заготовками - можно было делать, что хочешь, они могут стать, кем хочешь. Примут любую участь. И тогда я попросил у отца одну.
Владимир Иванович аккуратно двигал пальцами, вспоминая. Марионетка просыпалась, трепыхалась, и медленно танцевала, топала ножкой, взмахивала руками.
- Помню, он сказал мне, чтобы я придумал кого-нибудь. Попросил описать образ, чтобы он смог сотворить готовую куклу. Я отказался.
- Почему?
- Я ответил ему, что образы у меня в голове. И они вырисовывались не сказочные, а вполне себе реальные.
- Тех, кого ты знал, - подытожил Антон, наблюдая за исказившемся лицом отца.
- Да, - кивнул он и продолжил исповедь. - В то время в моём классе учился очень задиристый мальчик. Мы невзлюбили друг друга с самого первого дня. Он постоянно цеплялся ко мне. А я не конфликтный, ты это знаешь, и никогда таким не был. Но этот парень меня сильно доставал. Я вырезал его фото из школьного альбома и приклеил кукле. Смотрел на неё, а видел его. Марионетка дергалась в моих руках, била себя по лицу, спотыкалась, и вскоре кукла встала на колени. На следующий день я поставил на колени живого человека. При всём классе. Кругом все смеялись, показывали пальцем, кричали, что так и надо, а он рыдал. Нам было десять лет.
Владимир Иванович точь-в-точь повторил действие и кукла медленно стала сгибать ноги.
- Это был первый и последний случай в моей жизни, когда я сломал человека. Поверь мне, такое не проходит бесследно. Понимание, что я управляю чьей-то судьбой, одурманило меня. Грань между куклой и человеком стёрлась - я не видел разницы, и меня это напугало. Желание подчинить себе чужую волю овладело мной настолько, что я боялся не остановиться. Но я остановился. И как раз тогда начал вести дневник, про который тебе говорил. Сначала он просто был похож на книгу стенаний - перечень обид и ошибок, взлётов и падений. И лишь много лет спустя я понял, как важно время в выборе решения. Не менее важна осмысленность каждого действия, потому что именно эти факторы влияют на исход. Я хотел его проучить, но поспешил и поддался искушению. В итоге, я его публично унизил. Есть в этой кукле что-то манящее: она дарует тебе мнимую власть.
Папа снял петли с пальцев и передал марионетку сыну. Это откровение далось нелегко им обоим.
- Тебе было очень стыдно за тот поступок?
- Мне до сих пор стыдно за тот поступок, - признался отец, подходя к двери. - Уже первый час. Нам всем пора спать. Спокойной ночи.
- Пап, - позвал Антон. - Ты очень хороший человек.
Владимир Иванович оценил эту поддержку и благодарно кивнул. Черты его лица немного смягчились.
- Давай, ложись.
- И ещё: спасибо, что рядом.
- Я всегда буду рядом. Помни это, - твёрдо заверил папа и посмотрел в верящие ему глаза. - Я люблю тебя, сын.
Он тихо закрыл за собой дверь. Спускаясь вниз по лестнице, Владимир Иванович резко согнулся и зашипел - грудь пронзила острая боль, отдавая в спину. Зажмурившись, он попытался сделать глубокий вдох, но ничего из этого не вышло. Будто металлические пруты сковывали его грудную клетку, не давая возможности легко дышать. Захотелось кашлять: сильно, громко, чтобы выворачивало наизнанку. Он подкосился. Уцепившись рукой в перила, мужчина медленно сполз на ступени. Собрав всю волю в кулак, он заставил себя начать медленно и неглубоко дышать, вслушиваясь в хрипы. Считал про себя каждый вдох, замечая, как боль постепенно стала уходить. От всего случившегося кружилась голова, стучало в висках. Владимир Иванович попробовал вдохнуть полной грудью - получилось. Вздохнул снова, и ещё раз, пока не убедился, что опасность миновала. Мужчина посмотрел на дверь, за которой спал его сын, и облегченно прикрыл глаза.