Все устроено так, что они никогда не пересекаются.
Обычный день в обычном городе.
Настораживает только одно – небо, вернее его отсутствие, над городом не видно ничего, ни облаков, ни звезд, ни Солнца, ни Луны, ничего, пустота.
Пустота.
Сначала отступила усталость и тяжесть, а потом я вообще перестала ощущать свое тело, мои ноги не касались земли, я парила
и ничего меня больше не могло отвлечь – я рисовала.
Летая над городом, я вглядывалась в окна каждого дома, пытаясь отыскать то, что сможет закрыть эту пустоту, ведь без неба нельзя.
Сложность была только в одном, я не знала как выглядит то, что я ищу.
На секунду мне показалось, что я нашла, там, из – за угла дома, доносилась красивая и нежная мелодия флейты, я закрыла глаза и полетела на звук, но не успела, меня ударили словно назойливую муху, наотмаш, несколько раз, смакуя и приплясывая.
Что было потом, я не помню, когда я очнулась, моя голова сильно гудела, невыносимо тошнило и очень хотелось спать.
Картина валялась в луже крови , а мольберт превратился в груду щепок.
Я попробовала подняться, но в глазах опять все потемнело.
Рев двигателя, духота и невозможность пошевелиться. В небольшую дырку в полу я видела, как крутится большое колесо, отправляя всю пыль и грязь с дороги прямо мне в лицо, меня куда-то везли в железной будке без окон, заполненной доверху телами, которые стонали, кряхтели и выли.
Время превратилось в вечность.
Мне уже стало все равно куда нас привезут и что с нами будут делать, было одно желание побыстрее выбраться из этой консервной банки. Когда двигатель умолк и открыли двери, я почувствовала облегчения.
С улицы доносился истошный лай собак, когда он приблизился вплотную, нас начали выводить.
Выдергивали по одному, за руки, за ноги и выталкивали наружу, дальше люди бежали сквозь строй до железного ангара, а вслед им сыпались удары резиновых палок, если человек падал, спускали собак, они грызли им пятки, брызжа во все стороны слюной и кровью, заставляя подняться.
Когда очередь дошла до меня, я собрала оставшиеся силы и побежала со всех ног, прикрывая голову руками. Меня не тронули, весь строй гоготал и катался по полу, держась за животы, а самый толстый из них тыкал в мою сторону пальцем и безудержно хрюкал.
– Где мы? Вам помочь? – я обратилась к мужчине, который сидел напротив меня.
Ему было лет 40, ну или чуть больше, он пытался одной рукой перевязать рану, вторая рука у него была бесполезной, она безжизненно раскачивалась из стороны в сторону,словно сухая ветка на ветру.
– Не стоит, я справлюсь.
– Вы не знаете куда нас привезли?
– Знакомые места. Санаторий, Вы же видели, пилюли уже раздали всем, сейчас будут по палатам разводить.
– Вы так шутите?
– Здесь нельзя грустить, иначе не выжить. На тюрьме мы, милочка.
– За что? Это какая то ошибка…
– А здесь все ни за что, по ошибке, у любого спросите. Могу предположить только, если с площади забрали, значит, за свободу слова, день и ночь таких как Вы везут, по этой милости истинные арестанты домой зайти не могут, третьи сутки в стакане сидим.
– А теперь что?
– Теперь ничего, слово свободно, а Вы нет.
– Я тут не причем, я вообще просто рисовала, рисовала, понимаете? Меня с кем-то спутали.
– Я тебе верю, но я не суд присяжных. Поэтому лучше присядь и отдохни, не загораживай солнце.
-Кого?
– Лампочку, со света уйди.
– Ааа. Хорошо. Извините, но мне кажется, Вам все-таки доктор срочно требуется, Ваша нога… она еще больше посинела.
– А-ха-ха! А Вы тоже не без чувства юмора, как оказалось. Неужели Вы думаете, что они меня били для того, чтобы потом лечить? Рассмешили.
Врачи нужны им. Им. Они давно уже нуждаются в психиатрической помощи, им без очереди, а я со своими ранами обожду. Заживет.
– А Вас за что? Тоже с площади?
– Нет. Не с площади, сам не знаю за что меня здесь держат.
– Не хотите говорить?
– Да нет, почему. Все уже известно. Я деньги украл у себя в конторе, на которою горбачусь уже, наверное, тысячу лет. Ну как, украл, свои забрал, те, что мне и полагались за мои труды.
– Вам не платили?
– Платят? Кость бросают, чтоб не издох, а сами имеют закрома и не отказывают себе ни в чем, машины, виллы, острова, все у них, а мы лишь та прислуга при короле. Поначалу, в первую десятку трудового стажа, я думал поднимусь, карьеру сделаю, все силы отдавал, работал день и ночь, но чины и должностя, как выяснилось, позже у них переходят по наследству, а для нас один ошейник лишь уготовлен до самой смерти, за который, прошу заметить, придется еще и уплатить, а коль откажитесь иль денег нет, упекут в тюрьму и там сгноят. Когда я это понял, поклялся себе, что добьюсь свободы любым путем, так жить не стану. Долго вынашивал я план, целый год только выверял. В один день я решился. Опустошил хранилище и был таков.