С того рокового дня, когда я исполняла восточные танцы в "Мюзе Гиме" и танцевала в Храме восточных религий для избранной публики, ошеломив высокоученых востоковедов и побудив их отпраздновать мое появление как большое событие, моя жизнь стала бурной и веселой. Нет ни одного удовольствия, которым я бы пренебрегла. Я буквально купаюсь в роскоши, и меня чтут, как будто я божественное создание, эксцентричность которого состоит в желании раскрыть тайны изумленным массам.
Иной раз я не могу поверить, что моя жизнь полностью изменилась. Действительно ли это я, Мата Хари, или бедная, запуганная женщина, униженная рабыня капитана Маклеода, ярость которого преследовала меня как ужасный призрак во время моего первого пребывания в Париже. Теперь все это смешно: я, глупая маленькая гусыня, действительно оставила место своих первых триумфов и снова заперлась в том маленьком городке, который вечно воняет, как будто здесь никогда не убирают горшки…
Мои родственники в безрадостном, вечно туманном Ниймегене, где я трусливо пыталась спрятаться, стыдились меня. Понятие "публичная танцовщица" в глазах провинциалов было позорным. Они не только меня презирали, но и ненавидели. Для них я была лишь одной из тех парижанок-паразиток, которые вели безбожную, грешную жизнь, всегда были склонны соблазнить ничего не подозревающих мужей, а потом их ограбить. Искусство? Они над этим смеялись. Искусство, талант, судьба — сами эти слова им чужды. Искусство? Они сводили его в своих высохших и безжизненных умах только к одной маленькой фантазии — бурлеску. За мной бдительно следили. Но я была слишком робка и по-настоящему не танцевала в Ниймегене.
Но одно они не могли у меня отобрать — дар предвидения, уверенность в том, что однажды жизнь повернется к лучшему. Дыхание этого великого мира коснулось меня легко, но я знала, что мое чудесное предназначение — жизнь, полностью посвященная моему искусству. Быть окруженной красивыми вещами и боготворящими тебя мужчинами — вот ради чего стоит жить… Я часто смотрелась в зеркало, и оно убеждало в том, что я читала на лицах у многих, — ты красива. Да, говорило зеркало, ты красива. Но не только это придавало мне уверенность. Я теперь знала, что я не просто красива, но и обольстительна. Я лишь скрывала о, потому что не хотела снова подвергаться унижениям. Я знала, что мое присутствие возбуждает мужчин, что я обладаю умением их покорять. Нет, я не из тех натурщиц, нарисованных Жордэном, с их дрожащими, как желе, белыми грудями, толстыми руками и ногами, с рыбьими глазами и двойными подбородками.
И этот дар дал мне силу. Я приняла решение и приступила к выполнению своих планов.
Несмотря на грозные письма мужа, я освободилась от удушающих оков своей респектабельной семьи и снова бежала в Париж.
И я танцевала. Снова в Храме восточных религий, а затем — на многочисленных фестивалях, на больших и малых сценах. И всегда перед знатной публикой: министрами, дипломатами, знатью, интеллигенцией.
Знаменитые археологи, принадлежащие к сорока бессмертным, сочли за честь ввести меня в самые знатны круги общества. Каждый мой танец, каждая пантомима поднимались до уровня важной церемонии.
Как писали газеты, некоторые вечера были "сказочными и опьяняющими, самыми славными событиями в нашей жизни". Я танцевала на вечере у посла Чили, потом во дворце княгини Мюрат, затем на балу, данном в мою честь князем дель Драго. Наследница американского миллионера Натали Клиффорд Барни пригласила меня на вечер в громадном замке в Нейи.
По программе я должна была играть роль королевы амазонок с настоящим золотым греческим шлемом на белом коне с бирюзовыми украшениями. Красивый белый конь и украшения были мне подарены.
Роскошь… Да, я теперь знаю, что это значит. Думаю, по-другому я бы не могла жить. Мне нужна эта блистательная обстановка, эти королевские хоромы на Елисейских полях, слуги и служанки, всегда готовые выполнить мои любые желания, лошади и кареты, редкие экзотические цветы, дорогие шелка и драгоценности, особенно жемчуг и бриллианты — как легко ко всему этому привыкаешь. Могу ли от всего этого отказаться?
Меня украшают как богиню. И когда меня называют самой красивой женщиной Парижа, я воспринимаю это как должное.
Да, я красива и имею невиданный успех. Но я красива не в обычном смысле слова — роза, растущая во дворе крестьянина, тоже красива. Нет, я красива своей индивидуальностью, как драгоценная орхидея в единственном виде, а растет она далеко, в сказочной стране, в болотных джунглях, и охраняется дикими племенами.