– В тот вечер я не имел чести быть знакомым ни с одной из присутствовавших дам, кроме тех, с которыми приехал на бал, – защищался я, приняв её тон.
– О, разумеется. И ведь нельзя же было допустить, чтобы вас на балу с кем–нибудь познакомили!
– Быть может, обо мне судили бы лучше, если бы я потрудился кому–нибудь представиться. Но я не стремлюсь навязывать свое общество незнакомым людям.
Она явно дразнила меня, допытываясь, по какой причине образованный и неглупый человек, к тому же принятый в обществе, не вправе рассчитывать на расширение знакомств. Более того, Фицуильям оказывался на её стороне, объясняя всё моим нежеланием доставить беспокойство себе самому.
– Я и вправду лишен присущего некоторым людям таланта свободно болтать с человеком, которого прежде никогда не встречал. Мне нелегко, подобно другим, подлаживаться к тону его рассуждений или делать вид, что меня интересуют его дела, – признался я.
– Мои пальцы движутся по клавишам этого инструмента не с тем мастерством, какое мне приходилось наблюдать у других музыкантов. Но мне всегда казалось, что я виновата в этом сама, не дав себе труда поупражняться как следует.
Я улыбнулся:
– Совершенно с вами согласен.
В этот момент леди Кэтрин прервала наш разговор.
– О чем это вы там беседуете, Дарси?
– О музыке.
Леди Кэтрин подошла ближе.
– Мисс Беннет играла бы неплохо, если бы больше практиковалась и пользовалась указаниями лондонского маэстро, – просветила она нас. – У нее даже есть некоторая беглость, но ей не хватает вкуса, которым отличается Энн. Из моей дочери вышла бы превосходная исполнительница, если бы только здоровье позволяло ей заниматься музыкой.
Я совершенно не слушал тётушку, а наблюдал за Элизабет. Она с удивительным терпением выслушала замечания леди Кэтрин, а потом по нашей с Фицуильмом просьбе оставалась за инструментом до того времени, когда была подана карета ее светлости, чтобы доставить их в Хансфорд.
Я верил, что избавился от восхищения ею. Я верил, что забыл её. Я совершенно заблуждался.
14 апреля, понедельник
Я прогуливался утром по поместью, когда мои ноги сами по себе привели меня к пасторскому дому.
Оказавшись перед входом в дом, я не мог, без сомнений, только из соображений приличий, пройти мимо, не выразив почтения его хозяевам. К моему ужасу из всех обитателей в доме оказалась только Элизабет. Для неё не меньшим сюрпризом было увидеть меня, но она не выразила не малейшего неудовольствия по этому поводу. Да и почему она должна была бы быть недовольной? Ведь ей должно быть приятно видеть, что я полностью нахожусь в её власти. Она предложила мне присесть, и мне не оставалось ничего иного кроме как устроиться на стуле.
– Прошу прощения за моё вторжение, – начал я, осознавая всю неловкость ситуации и пытаясь дать понять, что всё это произошло непреднамеренно. – Я надеялся застать всех дам.
– Миссис Коллинз и Мария отправились по делам в деревню, – объяснила Элизабет.
– Вот как.
– Леди Кэтрин в добром здравии? – наконец задала вопрос она.
– Спасибо, у неё всё в порядке.
И опять молчание.
– А мисс де Бёр? У неё тоже всё в порядке?
– Да, спасибо, всё в порядке.
– И у полковника Фицуильяма? – опять спросила она.
– Да, и он здоров.
Ещё одна продолжительная пауза.
– Как неожиданно вы все покинули Незерфилд в ноябре, мистер Дарси! – наконец нашлась Элизабет. – И каким, наверно, приятным сюрпризом для мистера Бингли было увидеть всех вас так скоро после разлуки. Он сам, помнится, выехал в Лондон всего лишь за день до вас? Надеюсь, он и его сестры были здоровы, когда вы покинули Лондон?
– Благодарю вас, вполне здоровы.
– Как мне говорили, у мистера Бингли нет больше желания поселиться в Незерфилде?
– Я не слышал, чтобы он об этом упоминал. Но весьма вероятно, что ему не придется проводить там в будущем много времени. У него немало друзей, а сейчас он вступил в тот период жизни, когда число друзей и занятость увеличиваются день ото дня.