Коротко, но ясно. Она не станет упрекать меня за эту краткость, хотя мне и пришлось переписать эту часть пять раз.
«На протяжении трех лет я почти ничего о нем не слышал. Но когда священник в ранее предназначавшемся для него приходе скончался, он написал мне письмо с просьбой оставить этот приход за ним. Как он сообщал, – и этому нетрудно было поверить, – он находился в самых стесненных обстоятельствах. Едва ли вы осудите меня за то, что я не выполнил его просьбы, так же как отверг все позднейшие подобные притязания. Его негодование было под стать его бедственному положению, и он нимало не стеснялся поносить меня перед окружающими, так же как выражать свои упреки мне самому. С этого времени всякое знакомство между нами было прекращено. Как протекала его жизнь – мне неизвестно. Но прошлым летом он снова неприятнейшим образом напомнил мне о своем существовании».
Да, прошлым летом. Я пересек комнату, захватил графин и стакан, налил виски и выпил. Пасхальный огонь уже зажегся, но не мог побороть апрельскую сырость, поэтому мне необходимо было выпить виски, чтобы справиться с ознобом.
Мне трудно было приступить к продолжению письма. Я тянул с этим, но часы на каминной полке неумолимо отсчитывали минуты, и не было сомнения, что пора заканчивать историю. Нужно было только попросить сохранить её в тайне.
Я не сомневался в том, что могу ей доверять. У неё тоже есть сестра, которую она нежно любит. Ей легко понять мои любовь и привязанность к сестре.
И я поведал ей о встрече Джорджианы и Уикхема в Рамсгейте, о том, как он манипулировал ею, играя на её чувствах, и как убедил её согласиться на побег.
«Мистера Уикхема, несомненно, прежде всего, интересовало приданое сестры, равное тридцати тысячам фунтов. Однако я не могу избавиться от мысли, что его сильно соблазняла также возможность выместить на мне свою злобу. Он отомстил бы мне, в самом деле, с лихвой».
Я откинулся на спинку совершенно обессиленный. Я подошел к концу моего письма. Оставалось только пожелать ей всего наилучшего.
«Такова, сударыня, правдивая история всех отношений, связывающих меня с этим человеком. И если Вы хоть немного ей поверите, надеюсь, с этих пор Вы не будете меня обвинять в жестокости к мистеру Уикхему. Мне неизвестно, с помощью какого обмана он приобрел Ваше расположение, но, быть может, его успеху не следует удивляться. Не имея никаких сведений о каждом из нас, Вы не могли уличить его во лжи, а подозрительность – не в Вашей натуре. Вам, пожалуй, покажется странным, что я не рассказал всего этого вчера вечером. Но в ту минуту я не настолько владел собой, чтобы решить, вправе ли я и должен ли раскрыть перед Вами все здесь изложенное. Достоверность моих слов может Вам подтвердить полковник Фицуильям. И для того, чтобы Вы имели возможность его расспросить, я попытаюсь найти способ передать Вам это письмо в течение сегодняшнего утра.
Я добавляю к этому только: да благословит Вас Господь!
Фицуильям Дарси»
Дело было сделано.
Я взглянул на часы – была половина третьего. Переписал письмо начисто, чтобы она смогла прочитать его. Я был совершенно разбит, и решил хотя бы немного отдохнуть.
Я не спеша разделся и лег спать.
23 апреля, среда
Проснулся я рано, на рассвете. Вновь заснул и проспал до тех пор, пока камердинер не разбудил меня. Быстро встал и ещё раз переписал письмо начисто. После чего отправился к Фицуильяму, которого ещё неодетого брил слуга.
– Мне необходимо поговорить с тобой, – обратился я к нему.
– В такое время? – удивился он.
– Мне нужна твоя помощь.
Он сразу стал серьезным и отослал слугу.
– Я к твоим услугам.
– Мне нужно, чтобы ты сделал кое–что для меня.
– Только скажи.
– Необходимо, чтобы ты засвидетельствовал подлинность событий, описанных в этом письме.
Он удивленно посмотрел на меня.
– Оно содержит подробности истории, имевшей место между Уикхемом и моей сестрой.
Фицуильям нахмурился: – Я не думаю, что тебе следует рассказывать об этом кому бы то ни было.
– Некие события вынуждают меня сделать это.
Я коротко описал, что произошло вчера вечером. Рассказал, что я сделал предложение Элизабет и что она отказала мне.
– Отказала? – он был ошеломлен. – Господи, что такого ты ей наговорил, что она вынуждена была отказать?
– Ничего, кроме правды. Только то, что сказал бы любой здравомыслящий человек, – ответил я. – Рассказал о внутренней борьбе, которую вынужден был вести, чтобы преодолеть предрассудки и пренебречь неравенством между нашими семьями, забыть о бестактном поведении её родственников и о скудости их состояния…