– Что совершенно не в моём характере, – заметила она и засмеялась.
– Верно, – я улыбнулся в ответ,– но мне это не приходило в голову. Я выбирал между вашим недовольством и смущением.
– Я была смущена, – призналась она. – Я не понимала, какова ваша цель. Я боялась ненароком проявить свои чувства. Не хотела выглядеть смешной или стать предметом насмешек. Ведь поначалу я и представить себе не могла, что столь гордый человек станет помогать мне, особенно после того, как я безжалостно отвергла его.
– Руку отвергли, но не сердце. Вы единственная женщина, с которой я хотел бы соединить свою жизнь. Принимая мои руку и сердце, вы делаете меня вашим должником до скончания жизни.
– Я как–нибудь напомню вам об этом, – шутливо предупредила она.
– Я никогда не забуду об этом.
– Это вы сейчас так думаете. А вот когда я оскверню своим присутствием славные стены Пемберли, посмотрим, как вы заговорите.
Я рассмеялся. – Ах да, тётушка описала это в сильных выражениях.
– Она пообещала мне, что ноги моей не будет в Пемберли.
– Я вынужден был разочаровать её, но я ей очень благодарен. Ведь именно её вмешательство окончательно соединило нас.
– Она побывала и у вас?
– Конечно. В Лондоне. Она была крайне возмущена. Она поведала мне, что была у вас, что потребовала, чтобы вы опровергли слухи о нашем предстоящем браке. Ваш отказ подчиниться окончательно вывел её из себя, но вселил надежду в меня.
Я поинтересовался своим письмом, спросив, – Оно заставило вас изменить мнение обо мне? Когда вы его читали, вы ему верили?
– Оно подействовало на меня сразу. Заставило думать о вас намного лучше, и мне стало ужасно стыдно за своё поведение. Я перечитывала его снова и снова, и пока от моих предубеждений не осталось и следа.
– Я знал, что письмо причинит вам боль, но оно было необходимо. Надеюсь, вы его уничтожили.
– Я сожгу его, раз уж вы считаете это важным для поддержания моего уважения к вам. Но оно не может повлиять на мои чувства – они не настолько изменчивы. Хотя, как мы оба знаем, иногда они все–таки меняются.
– Когда я писал это письмо, мне казалось, что я холоден и спокоен. Но по прошествии времени я вижу, в каком ужасном состоянии я находился.
– Письмо поначалу и вправду резкое, хотя дальше оно становилось совсем другим. Прощальная фраза – само милосердие. Но давайте о нем не думать. Чувства того, кто его писал, и той, которая его прочла, настолько изменились, что связанные с ним неприятные обстоятельства должны быть забыты. Одна из моих философских заповедей, с которыми я ещё вас познакомлю, гласит: «Вспоминай что–нибудь только тогда, когда это доставляет тебе удовольствие».
Я такого сделать не мог. Я просто не мог не вспомнить и не рассказать ей о своих родителях (прекрасных, в сущности, людях), которые сформировали у меня представление о правильном и неправильном, но не объяснили, как лепить своей характер.
Мне привили хорошие принципы, но позволили следовать им с гордостью и высокомерием. Я рассказывал ей, как на протяжении долгой и очень важной части моей жизни я был единственным ребенком в семье, испорченным моими излишне великодушными родителями. Они допускали, одобряли, почти воспитывали во мне эгоизм и властность, пренебрежение ко всем, кто находился за пределами нашего семейного круга, презрение ко всему остальному миру, готовность ни во что не ставить ум и заслуги других людей по сравнению с моими собственными.
– Вы были посланы мне, чтобы смирить мою гордыню. Я явился к вам, тщеславно не сомневаясь в положительном исходе. А вы показали мне, насколько несостоятельны мои претензии, насколько искажены мои представления о том, что люди ценят в других.
Мы говорили о Джорджиане и Лидии, вспоминали день, когда пришло письмо от Джейн. И, конечно же, мы заговорили о её помолвке.