Ребята уже зачистили все этажи. Выстрелов уже совсем не было слышно, тишина захватила каждый уголок этого места. Стихли даже стоны и звериные рыки модификаторов, из последних сил, цепляющихся за жизнь. Коридоры были пусты, как и все палаты на 2 этаже. Надеюсь, они успешно добрались до ковчега и никто не пострадал. Во всяком случае, всё произошло достаточно быстро. Быстрее, чем мы предполагали, что сыграло нам на руку и выиграло для нас немного времени. Значит, у меня есть неплохой временной задел на поиски малышей до того, как детонирует взрывчатка.
Осталось осмотреть только третий этаж. На всех данных, предоставленных ковчегом, именно этот этаж был оборудован под лаборатории и проведение экспериментов, но неисследованных комнат больше не оставалось, так как на первом нас ждут Кира и ребята, а с четвёртого мы все начали эту миссию. Или дети запреты в лабораториях, либо данные ковчега не совпадают с реальностью.
Мгновение, и я уже на 3 этаже, шокированная увиденным. Испуганные, замученные и лишённые всякой надежды на спасение – те, кого я искала. Их красные, заплаканные глаза были полны страха, недоверия и грусти. И только от одного их вида мне хотелось разрыдаться.
Они находились в одной и, как оказалось позже, единственной комнате на 3 этаже. Их было не так много, как я предполагала и эта новость, несомненно, лучшая, за последние несколько часов. От силы 10-15 ребят, разного возраста и пола, сидели на холодном металлическом полу и слегка дрожали. То ли от страха, то ли от дикого холода в помещении.
Странно, что я так быстро их нашла, если они были центральными фигурами на этом объекте. Значит, данные ковчега не совсем достоверны или дело здесь вовсе не в них?
Сейчас это не настолько важно. Они живые, а на ковчеге будут полностью здоровые, благодаря Адаму. Нужно лишь как то убедить их пойти со мной, при этом не напугав.
Я села рядом с милой, маленькой девочкой, сидящей возле двери, не подавая и намёка на свое волнение, ведь знаю по себе – оно безумно заразительно и ядовито. В её глазах читалась боль, я чувствовала, что они мне не доверяют, боятся меня, боятся, что я снова причиню им боль. Мне хотелось обнять каждого из них, моё сердце разрывалось, стонало, словно я прямо сейчас пережила с ними все то, что они пережили здесь вдали от родных и близких за многие месяцы и годы. В голове всплывают лица моих малышей, если бы с ними что-то случилось, я бы, наверное, не пережила.
В памяти все ещё ярко и отчётливо хранятся воспоминания о том дне, когда школу Давида захватили террористы. Моё сердце разрывалось на части, а каждая клеточка тела желала поменяться с ним местами, отдать что угодно, в том числе собственную жизнь, ради его спасения и спокойствия. Та неизвестность, под соусом страха, ещё сильнее душила. Она не давала спать, есть, не позволяла жить. Почти три дня своей жизни я помню поминутно. Мы смотрели каждую сводку новостей, ходили в полицию, как на работу и впервые, чужие мне люди и родители других детей, стали для нас максимально родными. И почему то именно моменты самой сильной боли отпечатываются в памяти сильнее, моментов искренней и безумной радости, а сближают посторонних друг друга людей, зачастую общий враг или горе. Когда я увидела его, бегущего ко мне, живого и здорового, земля ушла из под ног. Я с трудом могла трезво представить, что с ним происходило, все эти дни, и в голову лезли только самые ужасные сцены, не поддающиеся здравому смыслу. Даже спустя полгода, мне снились сны, придуманные моим же родительским мозгом, и тогда я поняла, настолько мой сын сильнее меня, и насколько сильно я хочу ещё ребёнка.
Все эти годы, воспоминания надёжно хранились в глубоких слоях долговременной памяти, до этого самого момента. Пожалуй, только осознанное родительство позволяет понять, насколько другая жизнь важнее твоей, насколько тщетна гордость и эгоизм, насколько может быть глубока душа.
Многие из детей просто сидели на полу, как эта маленькая девочка, обнимая свои колени. Даже я и моё резкое появление в комнате не заставило их очнуться от мыслей и воспоминаний того, через какой ужас им пришлось пройти. В этом они мало отличались от тех мужчин и женщин, уже освобождённых мною какое-то время назад.