Прошлой весной я познакомилась на Ривьере со знаменитым Эдуардом Эррио. Человек тоже весьма достойный, несколько раз был премьером, возглавлял парламент, однако в обществе не говорит о скучных вещах и умеет быть очень остроумным. И почему это у нас такие господа считают святым долгом носиться со своей серьезностью и подавлять ею всех вокруг. Оставляют ее только тогда, когда остаются один на один с приглянувшейся им женщиной. Боже мой, и какие они бывают тогда смешные! Хотя бы той же самой разницей. «Люблю вас горячо», «Вся жизнь целовал бы такие ножки». Хорошо еще, если не говорят: «Солнышко ты мое». Или: «Съел бы тебя с косточками». А достаточно кому-нибудь через минуту войти в комнату, как такой пан вдруг запнется и его лицо тут же становится как мраморное.
Меня не раз разбирал смех, когда я представляла себе отца в такой ситуации. Не знаю, есть ли у него теперь какая-нибудь приятельница, но что-то мне не верится, чтобы всю жизнь он был верен матери. Именно потому и не верится, что мать так часто и с таким упоением об этом говорит. И его седая бородка, и роговые очки, и эти важные манеры… Как бы оно все выглядело в уютном гнездышке некой куколки! А может, и правду как говорит мать, он ей не изменял. Но это не означает, что он того не хотел бы, потому что убеждения часто подавляют в человеке предпочтения.
Все-таки навещу завтра родителей. А при случае загляну в библиотеку и найду соответствующий параграф закона. Интересно, какое наказание грозит за двоеженство.
В ресторане стало свободнее, и я увидела дядю Альбина. Он сидел за столиком у окна с каким-то неприметным с виду молодым человеком и что-то, писал на открытке. Я была уверена, что это связано с нашим делом.
И действительно, когда мы выходили из ресторана, слуга подал мне сложенную открытку. Он сделал это так ловко, что, к счастью, никто этого не заметил. Делая вид, будто ищу что-то в сумочке, я прочла записку и едва скрыла, как она меня поразила. Дядя Альбин писал:
«Есть новости. Особа, поручившая портье позвонить вам домой, была мисс Элизабет Норман, англичанка, не владеющая ни одним языком кроме родного. Прибыла в Варшаву 22 декабря прошлого года. Туристка. Езжай домой и жди моего звонка».
Я была разочарована. Или портье, информируя дядю, ошибся, или здесь какое-то недоразумение. Женщина, писавшая Яцеку, в совершенстве владела польским. Это раз. Во-вторых, она подписалась буквой «Б», а тем временем ее инициалы состоят из букв «Э» и «Н».
Я, конечно, попросила, чтобы меня сразу же отвезли домой, хотя перед тем уже согласилась поехать по приглашению Станислава на кофе к его матери. Я приняла это приглашение только потому, что Станислав чувствовал себя обязанным перед Тото, который заплатил за обед в «Бристоле». Лучше было согласиться на черный кофе, чем подвергаться опасности, что педантичный Станислав когда-нибудь пригласит нас на обед.
Я вскоре была дома, и дядиного звонка ждала недолго. Он подробно рассказал обо всем. А именно: особа, интересовавшаяся, приехал ли Яцек, была эта панна Норман. Портье точно это вспомнил. Однако дядя предполагал, что панна Норман может не иметь ничего общего с женщиной, которая нас интересует. Она могла просто знать Яцека за границей или даже познакомиться с ним в Варшаве в каком-либо посольстве.
В любом случае, не стоило оставлять и этого следа, и дядя пообещал, что в течение суток наверняка узнает, кто такая панна Норман и как она выглядит.
Я сказала:
— Есть у меня такое предчувствие, что если это и не она, то все же каким-то образом с ней связана. Бога ради, дядюшка, хорошо все разведайте, потому что такая шантажистка, в конце концов, может сделать вид, что не умеет разговаривать по-польски. Поверьте в мое предчувствие.
— Детка, я приму все это во внимание, — засмеялся он. — Однако то, что я знаю о ней сейчас, вроде не подтверждает твоего предчувствия. Я сделаю все…
Наш разговор неожиданно прервался. Позвонили с междугородной и сказали, что меня вызывает Париж.
Все-таки он поехал в Париж!
После нескольких «алло, алло!» я услышала голос Яцека. Прежде всего, он спросил меня о здоровье, сказал, что скучает по мне и все время был очень занят, а потом сообщил, что важные дела задерживают его в Париже еще на несколько дней. До сих пор его звонок ничем не отличался от обычных. Но вот он спросил: