Не прошло и пары минут после полудня, как я уже была в отеле. Честно говоря, почувствовала приятное разочарование. Не пойму почему, но детектива я представляла себе толстяком среднего возраста, с маленькими проницательными глазками и с плохо выбритой щетиной. Тем временем меня встретил высокий, очень приятный юноша скандинавского типа: худощавый блондин с симпатичными голубыми глазами и выразительными, четко очерченными губами. Одет он был со вкусом, а фигура его смотрелась превосходно. Окинул меня заинтересованным взглядом и спросил:
– Госпожа Реновицкая, как полагаю? Позвольте представиться: ван Хоббен.
– Мне уже доводилось где-то слышать эту фамилию, – сказала я, поскольку она и правда отпечаталась в моей памяти.
– Это очень возможно, если вы бываете во Фландрии.
– Ах, верно, – осенило меня. – Естественно. Замок Хоббен. Чудесный средневековый замок.
Юноша наклонил голову:
– Когда-то он был имением моих предков.
Наверняка не врал. Каждая деталь его внешности, каждое движение и даже манера разговора выдавали породу. Он придвинул мне стул. Садясь, я спросила:
– А теперь у вас детективное агентство?.. Или это для развлечения?..
Он непринужденно рассмеялся:
– Ах, если бы. Я всего лишь один из работников этого агентства. А коль речь об оправдании моих занятий… наверняка с определенной точки зрения решающей в этом оказалась азартная жилка.
– Вы такой молодой, – заметила я.
Он и правда выглядел самое большее на двадцать два – двадцать три года. Если бы не губы, на которых мелькала порой печальная саркастическая улыбка, я бы подумала, что передо мной неоперившийся студентик.
– Это не всегда означает отсутствие опыта, – сказал он со значением.
Однако, похоже, замечание мое воспринял болезненно, поскольку прочистил горло и потянулся за папкой, из которой извлек стопку бумаг.
– Перейдем к делу, – начал он. – Итак, прежде всего я должен сообщить вам, что мисс Элизабет Норманн и танцовщица кабаре Салли Ней – одна и та же персона. Несколько человек опознали ее в Буэнос-Айресе. В том не может быть ни малейшего сомнения.
– Неужели? – воскликнула я торжествуя.
– Да. Вы не ошиблись. Впрочем, эта особа, как нам удалось установить, в разных странах использует разные имена. До настоящего момента мы насчитали их двенадцать.
– А кстати, не использовала ли она моей фамилии? – спросила я с беспокойством.
Он взглянул на меня очень внимательно:
– А у нее были бы к тому какие-то основания?
Я пожала плечами:
– Если кто-то использует множество фамилий, можно быть уверенным, что делает он это безо всяких законных оснований.
Он отрицательно качнул головой:
– Как мадам Реновицкая она не выступала нигде. Лишь однажды, в прошлом году в Риме, а потом во время путешествия в Ливию использовала польское имя… – Он наклонился над бумагами: – Галины Ящолт. Ужасно трудная фамилия. – Улыбнулся мне доверительно. – У поляков такие же трудности с иностранными фамилиями?
– О нет, – возразила я. – Разве что с фламандскими. Никогда не могла совладать с ними.
– Я бы охотно дал вам урок, если вы наведаетесь к нам в страну, – поклонился он не без оттенка легкого флирта.
– Из этого следует, что в Варшаве вы пробудете недолго?
– Мне необходимо уехать отсюда как можно скорее. Есть пара очень важных дел. Одно в Гданьске, второе в Копенгагене. В Варшаве же я впервые. Охотно остался бы здесь на более продолжительное время. Как город, так и его обитатели очень мне нравятся.
Его поведение и манера говорить свидетельствовали о немалом опыте и, казалось, противоречили его молодости. Признаюсь, я не люблю таких юношей. Настоящий мужчина начинается после тридцати. Например, я не понимаю Тулю, которая без ума от молокососов. Такой юноша либо смешно изображает из себя скучающего или даже циника, что выражается в отвратительном отсутствии такта, либо жаждет «настоящей большой любви», исключительности, пишет длиннющие признания, подстерегает тебя в подворотнях, вздыхает по телефону и совершает тому подобные глупости.
Помню, как вскоре после свадьбы я познакомилась с младшим де Годаном. Он пару раз потанцевал со мной на балу в «Маяке», а на следующее утро пришел в жакете к Яцеку, чтобы сделать признание, что страшно меня любит и станет сражаться с ним за мои чувства. Потом разрыдался и где-то с месяц ежедневно присылал мне цветы. Эта идиллия закончилась, лишь когда его зачислили в офицерскую школу.