Я засмеялась:
– О, поверьте, я совсем не разбираюсь в коммерции.
– Вы ведь понимаете, что речь тут не о коммерции, – пробормотал он, не глядя на меня.
В тот момент к нам приблизился Яцек и мы вынуждены были прервать разговор. Только когда выходили от Казеев, господин Юргус спросил меня негромко:
– Не хотите ли вы завтра посвятить мне минут десять вашего времени?
– Со всей радостью, – ответила я. – Проведайте меня часов в пять.
– Сможем ли мы говорить свободно?
– Несомненно.
Странный он человек. Гальшка лопнет от ревности, что я сумела познакомиться с ним без ее посредничества. Нужно бы завтра похвастаться ей. Собственно, мне ее немного не хватает. Она неимоверно глупа, притворна и завистлива, но все же лучшая моя подруга.
Заканчиваю. Ужасно хочется спать. Господин Хоббен обещал позвонить с самого утра.
Вторник
Я специально встала очень рано. Не хотела, чтобы на телефонный звонок ответил Яцек. Он в последние дни просто заседает у аппарата.
Господин Хоббен позвонил около десяти. Оказалось, что пока он поселился на четвертом этаже, но уже вечером ему обещали нужную комнату. Поскольку день был хорошим, я предложила прогуляться, совершенно позабыв, что, если мы встретимся с мисс Норманн, все наши планы рухнут. К счастью, он об этом помнил. Но так как нам стоило оговорить определенные подробности, я обещала зайти к нему в четыре.
На сегодня у меня просто гора дел. Не знаю, как удастся со всем справиться и все успеть. Прежде всего я позвонила Гальшке. Словно ничего и не случилось. Впрочем, у меня был удобный предлог, ведь, насколько я знала, ее муж потерял немало денег на своем предприятии. Гальшка была почти очарована. Я сказала ей, что соскучилась по ней и меня удивило то, что ее не было на вчерашнем обеде у Казеев. Это был точно рассчитанный укол. Гальшка из кожи вон лезла, чтобы хоть раз получить от них приглашение. Такая уж она гордячка. Я же совершенно добила ее, сказав:
– Ах, только представь себе, дорогая, я там вчера познакомилась с господином Юргусом. Он ужасно интересный человек. Никогда не думала, чтобы некий мужчина, зная кого-то лишь с виду и по фотографиям, мог быть в него уже настолько влюбленным. Говорю тебе, он не оставлял меня ни на секунду.
Так мы беседовали с полчаса. Она такая болтушка. В любом случае пойду к ним на завтрашний файф.
Естественно, к ван Хоббену я опоздала. Слава богу, ни в холле, ни в лифте не повстречалась с мисс Норманн. Какой же он забавный! На столе стояла бутылка мадеры и поднос с пирожными. В вазах – цветы. Я бы пожурила его за наивный романтизм. Однако пирожные оказались очень кстати, поскольку сегодня у меня не было времени пообедать. И приходилось помнить, что на пять я договорилась с Юргусом. Такой человек наверняка приходит точно с боем часов.
Ван Хоббена зовут Фред, Фред ван Хоббен. Фредди. Красиво звучит. Поскольку на пальце его было кольцо, причем, вне всякого сомнения, женское, я спросила, обручен ли он. Фред возразил:
– Нет, вовсе нет. Это колечко моей матушки. Я очень люблю свою матушку. А это единственная память о ней.
В голосе его не слышалось печали, однако выражение глаз свидетельствовало, что любое воспоминание о матери он переживает очень остро. Это весьма мило. Я уже убеждалась, что мужчины, которые окружают своих матерей благоговением, – лучшая разновидность мужчин. Такие не бывают ни толстокожими, ни легкомысленными в отношении женщин. Они могут даже показаться чопорными снаружи, однако внутри чувственны и нежны. Нежности в них с избытком, как и привязанности, они способны на серьезные жертвы. Ван Хоббен именно таким и выглядел. Несколько минут мы говорили о его матери. Оказывается, она умерла три года назад. Отца же он потерял уже давно. Сперва ему помогали родственники, позже пришлось заботиться о себе самому.
Во время этого короткого разговора между нами протянулись нити истинной приязни. Единственное неудобство рядом с таким молодым человеком – это его робость, признак всякого мужчины, не обладающего пока достаточным опытом. Каждому из них кажется, что любая напористость в отношении женщины оскорбляет ее достоинство. Естественно, я говорю о напористости, которая удерживается рамками хорошего воспитания. Хоббен не только не позволял себе смелых действий, он даже не сказал ни одного слова из тех, что – я это видела – готовы были сорваться с его губ.
Однако его навязанный себе самоконтроль приводил к тому, что пребывание рядом с такого рода молодым человеком имело свои позитивные моменты. Я, несомненно, была права, когда настояла на том, чтобы он остался в Варшаве. Я спросила его: